1939 - Роман Смирнов

— Это не совсем моя область, товарищ Сталин. Пороховые заводы — наркомат боеприпасов…

— Я знаю, чей это наркомат. Я с ними поговорю сам. Но мне нужен ваш взгляд — потребителя. Вы знаете, сколько пороха нужно армии. Вы знаете, сколько его не хватает.

— Будет сделано.

— И последнее. Вы написали «вопрос требует решения на высшем уровне». Что вы имели в виду?

Воронов помедлил — не от нерешительности, а от привычки формулировать точно.

— Я имел в виду, что у нас на складах лежит оружие, которое мы не можем использовать. Тысячи снарядов крупного калибра — и к ним нет годных зарядов. При этом заводы не справляются даже с текущими заказами. Перезарядка — дополнительная нагрузка на перегруженную промышленность. Чтобы это сделать, нужен приоритет. Высший. Потому что без приказа сверху ни один нарком не снимет мощности с текущих заказов ради снарядов, которые сорок лет лежали на складе.

— Приоритет будет, — повторил Сергей. — Идите, Николай Николаевич. Две недели.

Воронов встал, одёрнул китель, козырнул и вышел.

⁂

Сергей вернулся к столу. Взял карандаш и начал писать — заметки для себя, быстро, коротко:

'1. Порох — главное узкое место. Важнее танков, важнее самолётов. Без пороха — нечем стрелять.

Он подчеркнул первый пункт трижды. Потом отложил карандаш, откинулся в кресле и несколько минут сидел неподвижно, глядя на стопку папок. Одиннадцать оставшихся. Одиннадцать тем, одиннадцать задач, одиннадцать слоёв страны, которую он тащил на себе.

Он потянулся к четвёртой папке. Доклад Кошкина о ходе работ по танку А-32. Рабочий день продолжался. За стеной Поскрёбышев уже обзванивал наркомат боеприпасов — негромко, ровно, неумолимо. «Товарищ Сталин вызывает. Завтра. Девять утра. Кремль.» Четыре слова, после которых люди не спят до утра.

Где-то в Кронштадте, в каменных казематах на берегу незамерзающего канала, стояли штабелями старые снаряды. Ждали. Латунь тускнела. Сталь держалась. Порох — тот, что остался, — медленно умирал в сырости балтийской зимы.

Но через два месяца, если Воронов и Казанский завод сработают, эти снаряды проснутся. И тогда бетон на островах Финского залива узнает, для чего были выточены их бронебойные наконечники — тридцать, сорок лет назад, на Обуховском заводе, для войны, которая тогда не случилась.

Сергей раскрыл папку Кошкина и начал читать. В марте Гитлер войдёт в Прагу. Но об этом — потом. Сейчас — танк.

Глава 7

Порох

6 февраля 1939 года. Москва, Кремль

Они сидели за тем же столом, за которым вчера сидел Воронов, только теперь стульев не хватало. Поскрёбышев за ночь собрал одиннадцать человек, и двое опоздавших стояли у стены, потому что нести стулья из приёмной при Сталине никто не решился. Сергей заметил это, молча указал Поскрёбышеву на дверь, и через минуту стулья появились, бесшумно, как появлялось всё, чем занимался Поскрёбышев.

Девять утра. За окном ещё темно: февральское московское утро не торопилось с рассветом, и фонари во дворе Кремля горели жёлтым тусклым светом, от которого снег на булыжнике казался не белым, а грязно-оранжевым. Кабинет освещала люстра под потолком, тяжёлая, бронзовая, с матовыми плафонами, дававшая ровный безжалостный свет, при котором лица выглядели старше и усталее, чем были.

Сергей оглядел собравшихся.

Воронов справа, уже знакомый, с папкой, которую, судя по красным глазам, дополнял всю ночь. Кулика на совещании не было: Поскрёбышев звонил, но начальник ГАУ «находился на объекте» и «прибыть не имел возможности». Сергей не настаивал. Воронов стоил десяти Куликов, и все за этим столом это знали. Рядом с Вороновым сидел его помощник по боеприпасам, комбриг Хохлов, маленький, сухой, с цепким взглядом бухгалтера, помнящего каждую цифру.

Напротив расположились люди из наркомата боеприпасов. Наркомат был создан всего месяц назад, в январе тридцать девятого, выделен из наркомата оборонной промышленности, и его сотрудники ещё носили на лицах выражение людей, которых только что пересадили из одного поезда в другой и не объяснили, куда он идёт. Во главе делегации сидел заместитель наркома Горемыкин, грузный, рыхлый, с одышкой и привычкой вытирать лоб платком каждые три минуты, даже в прохладном кабинете. За ним — начальник порохового главка Шебалин, худой, нервный, с пальцами, испачканными чернилами; видимо, писал отчёт в машине по дороге в Кремль.

Отдельно, чуть в стороне, двое в штатском. Химики. Молодой, чернявый — заместитель начальника лаборатории НИИ-6, института, занимавшегося порохами и взрывчаткой; фамилию Сергей не запомнил и потом переспросил у Поскрёбышева. Жуков. Не тот Жуков, другой. А рядом с ним, седой, в мятом пиджаке без галстука, с лицом землистого цвета и усталостью, которая бывает не от работы, а от неволи, — Бакаев. Александр Семёнович Бакаев, лучший пороховой химик страны, арестованный в тридцать седьмом и с тех пор работавший в ОТБ-6, тюремном конструкторском бюро при том же НИИ-6. Шарашка. Сергей вытребовал его три дня назад, отдельным звонком Берии, и Берия, разумеется, не возражал: когда Сталин просит доставить заключённого, вопросов не задают. Привезли утром, в «воронке», конвой остался в приёмной. Поскрёбышев позаботился, чтобы конвойных не было видно. Но все в комнате знали, откуда этот человек, и некоторые старались на него не смотреть.

Поскрёбышев в углу, с блокнотом. Невидимый.

— Товарищи, — начал Сергей, и одиннадцать человек перестали дышать. Он к этому привык, к мгновенной тишине, которая наступала, когда Сталин открывал рот. Привык, но не смирился: каждый раз это напоминало ему о чудовищности положения, в котором один голос мог решить судьбу миллионов. — Вчера я прочитал отчёт о ревизии артиллерийских складов Балтфлота. Там есть интересные цифры. Но меня заинтересовали не снаряды, а порох. Точнее, его отсутствие.

Он сделал паузу. Не для эффекта: ему нужно было подобрать слова. Сталин говорил медленно, весомо, с грузинским акцентом, который Сергей давно научился воспроизводить безупречно. Каждое слово как камень, положенный в стену: точно на место, с расчётом.

— Мне нужна правда о состоянии пороховой промышленности. Не проценты выполнения плана, а правду. Сколько мы реально производим. Сколько нужно. И почему разница между этими цифрами — пропасть. Товарищ Горемыкин, начинайте.

Горемыкин встал. Вытер лоб. Раскрыл папку; руки, Сергей заметил, слегка дрожали. Не от страха перед Сталиным, хотя и от него тоже, а от страха перед цифрами, которые он собирался произнести.

— Товарищ Сталин, — начал он голосом, в котором привычная бодрость доклада боролась с честностью, — производство порохов всех типов за тысяча девятьсот тридцать восьмой год составило…

Он назвал