1939 - Роман Смирнов

А для человека в мятом пиджаке без галстука, привезённого сюда из тюремной лаборатории, это значило ещё больше. Бакаев не вздрогнул. Не поблагодарил. Только чуть опустил голову, и Сергей не мог определить: это был кивок согласия или кивок человека, который пережил слишком многое, чтобы верить обещаниям. Впрочем, Сергей не собирался обещать. Он собирался сделать.

* * *

Совещание продолжалось три часа. Три часа цифр, таблиц, споров, объяснений, оправданий и решений. Сергей слушал, задавал вопросы, записывал. К полудню на его листе (том самом, с пятью пунктами, начатыми вчера ночью) пунктов стало четырнадцать.

Хлопок: увеличить поставки пороховым заводам за счёт перераспределения. Текстильная промышленность потеряет, значит, потеряет. Порох важнее ситца. Отдельное постановление Совнаркома.

Спирт: ускорить строительство гидролизных заводов. Два в Архангельской области (лес — сырьё для гидролиза), один на Урале. Выделить фонды из резерва. Срок: конец тридцать девятого года. Нереально? Значит, сделать реальным.

Казанский завод: ревизия, выявление узких мест, ликвидация. Мощность с двенадцати до двадцати пяти тысяч тонн к январю сорокового. Ответственный — Горемыкин лично.

Пермский комбинат: ускорить. Пуск первой очереди в октябре тридцать девятого, а не «в первом квартале сорокового», как в плане.

Централит: Бакаеву форсированный режим, освобождение из ОТБ-6, восстановление в должности. Приоритет первой категории. Чешские специалисты — найти и привлечь. Рецептура к лету. Серия к осени.

Перезарядка старых снарядов: Воронов составляет спецификацию, Шебалин обеспечивает заряды. Пироксилиновый порох по текущим возможностям. Как только появится годный нитроглицериновый — переходить на него.

И последний пункт, отдельный, подчёркнутый красным: «Создать при ГАУ специальную группу по контролю качества пороха. Каждая партия — лабораторная проверка. Ни один заряд не уходит в войска без сертификата. Ответственный — Хохлов.»

Это было важно, может быть, важнее всего остального. Сергей знал: в условиях гонки за количеством качество страдает первым. Заводы, получив жёсткие планы, начинают гнать вал любой ценой, закрывая глаза на брак, на отклонения от рецептуры, на нарушения технологии. Порох, изготовленный с нарушением технологии, — не просто плохой порох. Это порох, который может не выстрелить. Или выстрелить не так.

А когда девятидюймовое орудие стреляет «не так», от расчёта остаётся мокрое место.

* * *

Когда последний из одиннадцати вышел, Сергей остался один. Поскрёбышев заглянул, молча, вопросительно, и Сергей покачал головой: не сейчас. Дверь закрылась.

Он встал, подошёл к окну. Кремлёвский двор, белый, пустой, с чёрными дорожками, расчищенными от снега. Часовой у ворот. Ворона на зубце стены, неподвижная, нахохленная, как маленький чёрный памятник зиме. Небо низкое, серое, давящее, как потолок в камере. Февраль в Москве — месяц, когда кажется, что зима никогда не кончится, что солнце больше не взойдёт, что мир навсегда останется серым и холодным.

Три часа совещания. Четырнадцать пунктов. Десятки приказов, которые Поскрёбышев уже разносит по телефонам наркоматам, заводам, институтам. Машина заработала. Медленно, со скрипом, с пробуксовкой, но заработала.

А в голове — простая арифметика, от которой было тошно.

Мобилизационная потребность: сто шестьдесят восемь тысяч тонн пороха в год. Текущее производство: неполных пятьдесят тысяч. Дефицит: сто двадцать тысяч тонн. Даже если удвоить производство к сороковому году (а это потребует чуда), дефицит останется. Семьдесят тысяч тонн. Миллионы снарядов, которые нечем зарядить. Миллионы выстрелов, которые армия не сможет сделать.

И если (когда) в сорок первом начнётся война с Германией, и если (когда) западные заводы окажутся в зоне боевых действий…

Сергей знал, что будет. В его истории — потеря восьмидесяти пяти процентов пороховых мощностей в первые три месяца войны. Цифра, которую он помнил приблизительно, но даже приблизительная вызывала холод в позвоночнике. Восемьдесят пять процентов — не провал. Катастрофа. После которой советская артиллерия замолчала на месяцы, и немцы, с их шестьюстами тысячами тонн пороха в год, давили огнём, не встречая ответа.

Здесь, в этой истории, он мог изменить кое-что. Не всё, но кое-что. Ускорить Пермь. Ускорить Казань. Форсировать централит. Начать эвакуацию оборудования заранее, не в сорок первом, когда немцы будут у ворот, а сейчас, в тридцать девятом, пока есть время. Дублирующие производства на Урале, в Сибири, туда, куда немецкие бомбардировщики не долетят.

Но всё это — годы работы. А до Финляндии — месяцы.

И вот здесь — снаряды. Те самые царские снаряды на складах Кронштадта. Четыре тысячи бронебойных, готовых, годных, ждущих только нового заряда. Заряд — десять-пятнадцать килограммов пороха на один выстрел из шестидюймовой пушки. Больше для восьми- и девятидюймовых. На все четыре тысячи — несколько десятков тонн. Десятков, не тысяч. Это посильно. Даже для нынешней задыхающейся пороховой промышленности.

Несколько десятков тонн пороха — и тысячи снарядов оживают. Становятся оружием. Оружием, которому нужны только пушки и цель.

Пушки он найдёт. В Кронштадте, на фортах, в арсеналах, на списанных кораблях: орудия Канэ, восьмидюймовые береговые, девятидюймовые мортиры. Старые, тяжёлые, с ручной наводкой и допотопными прицелами, но стреляющие. Поставить их на платформу, на баржу, на понтон — и получится плавучая батарея. Медленная, неуклюжая, уродливая, зато с орудиями, от одного калибра которых у финского гарнизона бетонного каземата случится инфаркт.

Мысль, которая вчера мелькнула обрывком, сегодня оформилась в план. Не детальный: для деталей нужны моряки, инженеры, артиллеристы. Но направление ясное, как след трассера в ночном небе.

Старые снаряды. Новый порох. Старые пушки. Новые платформы.

Канонерки.

Слово всплыло само, из глубины памяти, из книг, читанных в другой жизни, из учебников военно-морской истории, которые сержант Волков листал от скуки в ростовском госпитале, между приступами головной боли и таблетками, которые не помогали. Канонерские лодки. Мелкосидящие суда с тяжёлым вооружением. Оружие береговых операций. Оружие, которое ушло из флотов мира после Первой мировой и которое — Сергей был в этом уверен — никто не ждал на Балтике в тридцать девятом году.

Он вернулся к столу. Взял чистый лист, не тот, с четырнадцатью пунктами, а новый. И написал сверху, крупно, по-сталински:

«Кронштадт. Март. Совещание по флоту. Вопрос: канонерские лодки.»

Через полтора месяца он поедет в Кронштадт. Посмотрит на форты, на арсеналы, на верфи. И задаст морякам вопрос, который перевернёт подготовку к финской кампании: а что, если поставить эти пушки на баржи?

Но сначала — порох. Без пороха не будет ни снарядов, ни канонерок, ни десанта. Без пороха вообще ничего не будет.

К вечеру на столе лежали три документа, готовых к подписи.

Первый — постановление Совнаркома о перераспределении хлопка в пользу пороховых заводов. Текстильная промышленность теряла восемь процентов поставок. Нарком лёгкой промышленности будет в бешенстве, но в бешенстве на Сталина не возражают. Возражают тихо, в записках,