Вперед в прошлое 16 - Денис Ратманов

Но танцевать я ее все равно приглашу. А за лето постараюсь забыть. Не выбить клин клином — это не работает, просто другим человеком затыкается пустота в душе — а попытаюсь договиться с собой, ведь я-взрослый уверен, что все проходит.

Перед тем, как начать есть торт, я вдруг увидел в слове «любовь» и второе значение, и скосил глаза на Желткову, сидящую напротив в другом конце длинного стола.

Опять начались танцы под современную музыку. Девчонки вышли все, кроме Гаечки. Глядя на ее кислое лицо, я вспоминал: «В дымном зале все танцуют, и моя подруга в такт выделает дозу пота в дискотечный смрад».

Когда пришла пора медляков, Сашу пригласил Минаев, краснея и бледнея, а я побежал к Вере, но ее перехватил директор. Маму танцевал физрук, Кариночку — Памфилов, а я выбрал загрустившую маму Кабанова, подпершую голову кулаком. Она аж расцвела.

Танцуя по большей части со взрослыми, я караулил, когда освободится Вера, и то и дело ловил на себе хищный взгляд Желтковой. Ее по старой памяти никто не приглашал, пришлось Илью подговаривать. Рамиль не танцевал. Может, он и хотел, но стеснялся, потому что был ниже девочек.

Следующая песня — «Офицеры». Не под это хотелось бы танцевать с Верой, но уж что есть. Только я двинулся к ней в другой конец зала, как ее перехватил Кабанов. Я испытал укол ревности. Почему именно она? Ему девчонок мало?

И правда, чего это наши девочки скучают все, кроме Гаечки и Семеняк? Я пригласил сперва Лихолетову, потом Заячковскую. И наконец Вера освободилась! Прям как настоящий офицер, я протянул руку и чуть склонил голову. Вера коснулась моей руки, и мы двинулись по залу под «Энджи» Роллингов.

Восприятие изменилось, сузилось в точку. Нет, схлопнулось до единственно родного лица напротив. Сердце не заколотилось, не бросило в жар, я испытывал приливы нежности, желание обнимать, и еще обнимать, и еще, как перед длительным расставанием навсегда. Как перед марш-броском через пустыню с единственной флягой воды.

Хотелось замедлить время, снова и снова отматывать его назад и начинать с момента, когда она приняла приглашение на танец. Любовь — это наркота, страсть — тоже наркота. Не пробовал наркотики, но уверен, что они меняют восприятие точно так же или похожим образом, и кажется, что единственная мера счастья — вот этот человек.

На следующий медляк снова Верочку приглашу, и гори все огнем, я готов на все, чтобы чувствовать это снова и снова.

Я даже не заметил, как танец закончился, и несколько долгих секунд обнимал Веру, пока не заиграла бодрая музыка.

Она чуть сжала мою руку пальцами, и я встрепенулся. Попытался улыбнуться.

— Извините, задумался.

Ноги вросли в землю и не желали меня уносить прочь. Следующий медленный танец будет моим, хоть натанцуюсь перед разлукой.

Потому что наркоманам тоже хорошо, когда они вмазываются, но это их убивает. В данном случае убьет скорее Веру, чем меня. Вот года через четыре она, возможно, увидит во мне мужчину. Но я стану другим человеком. Точно знаю, что не буду специально столько ждать.

Напротив меня стоял заварник с чаем и блюдце с недоеденным тортом. Кровь бурлила, голова кружилась, стоило вспомнить, как Вера сжимает пальцы. Какой же кайф будет, если…

Нет. Не будет. Я так погрузился в себя, что не сразу заметил, как опустошил заварник, предназначенный для всех, сидящих рядом со мной, проглотил торт, а рядом перетаптывалась Желткова и тянула руку, приглашая меня на белый танец. Баранова делала вид, что не замечает этого, хотя ее брови презрительно изгибались.

Глава 6

Любовь

Я нашел Веру, посмотрел на Любку, стоящую рядом со мной, во взгляде которой было столько надежды, что даже не эмпат ее чувствовал… И принял предложение Любы, пошел танцевать с ней, краем глаза поглядывая на Веру, ответившую Рамилю, который превозмог стеснительность и решился пригласить самую невысокую молодую женщину. Положив руки на Любкину талию, я ощутил, как она дрожит.

Надеюсь, с Верой я не выглядел столь откровенным. Потому что трепета она ко мне не испытывает, как я — к Любке, а когда так, навязчивость не вызывает ничего, кроме отторжения.

Пробудил в лягушке царевну — неси ответственность. К чести Любы, она не стала прижиматься и об меня тереться, стараясь пробудить рефлексы, только пыталась заглянуть в глаза, томно открывала рот, будто собиралась что-то сказать.

Когда танец закончился, я сел на место, украдкой оглядев одноклассников. Никто не заметил, как Любка млела, все танцевали со всеми, а такие тонкости — это телесная азбука Морзе для двоих.

Сделалось душно. Увидев Любку, танцующую с физруком, я просочился на улицу. Возле ближайшей беседки алели огоньки сигарет. Заметив меня, Семеняк и Белинская прикрыли огоньки, побросали сигареты. Вот кто я для них — коллаборант, сотрудничающий с оккупантами свободы, то есть с учителями. Постояв еще немного, будто просто дышали воздухом, девчонки ушли в ресторан, а я прошелся по стоянке, пытаясь разложить мысли по полочкам.

Демон сладострастия уверял, что надо еще раз пригласить Веру, и посильнее ее прижать, чтобы площадь контакта была побольше. Она пьяненькая, может и поплыть, а пьяная баба ясно чему не хозяйка. А потом, уже после всего, нужно обязательно рассказать ей о том, как я к ней отношусь…

Отрезвил меня хлопок двери. Вышла Желткова. Возможно, она следила за мной. Демон сладострастия, подстрекавший меня на всякое, разочарованно зашипел и исчез.

— Привет, — сказала она, и шагнула навстречу, готовая то ли поцеловать, то ли на шее повиснуть; я невольно отступил.

— Спасибо! — выпалила Любка. — Ты столько сделал для меня… Никто столько для меня никогда не делал!

Так-так-так… Похоже, она думает, что Наташка не по своей инициативе взяла над ней шефство, а по моей. Не нужно, чтобы она видела во мне спасителя и благодетеля.

— Люба, не за что меня благодарить. Для меня оказалось сюрпризом твое преображение.

— Но ведь Наташа — твоя сестра…

— Мы просто разговаривали о моем выпускном, о бедности, говорили, что многим в моем классе нечего надеть, и она предположила, что ее платье тебе подойдет, а потом увлеклась.

Любка погрустнела. Поверила?

— А-а-а… раз так, не говори никому, ладно?

— Нет конечно.

Повисла неловкая пауза, которую надо заполнить, но ни я, ни она не знали чем.

Любка мялась, потела так, что аж лоб взмок. Девонька, пожалуйста, только не надо мне в любви признаваться!