Вперед в прошлое 16 - Денис Ратманов

— Дай сюда! — проговорил Памфилов.

Заславский забубнил басом.

— Тогда спрячь, — настаивал Ден. — И не доставай больше.

Илья сжал челюсти, чтобы не рассмеяться, ад покраснел от усердия. Если бы я не знал, что речь идет о бутылке, подумал бы о содомии — что можно делать в туалете, говоря такое? Или о пойманном эксгибиционисте. На душе стало легко-легко от понимания, что Памфилов пытается мне помочь, а не нажраться с Плямом.

Когда я распахнул дверь, все дернулись, повернули головы. Плям перекинул рюкзак, где звякнуло стекло, через плечо и стал похож на шкодливого щенка: голову втянул в плечи, глазками хлоп-хлоп.

Я молча протянул руку и пошевелил пальцами.

— Предупреждал же ведь. Давай бухло.

Заславский зыркнул злобно, но промолчал — кто ж спорит с начальником и работодателем в одном лице? Плям пожевал губами, нехотя сунул руку в рюкзак и достал наполовину пустую поллитрушку то ли настойки, то ли коньяка. Значит, они уже приложились к бутылке.

— Что это? — спросил я.

— Чача, — ответил Плям. — Бабушка делает, настаивает на дубовой щепе. Пожалуйста, не выливай! Это не бормотуха, а дорогая штука.

— Верну после праздника, — пообещал я и забрал бутылку.

В этот момент в туалет ворвался директор и вытаращился на меня.

— Мартынов! Это что такое⁈

Я почувствовал себя дурачком, который обнаружил труп и взял в руки валяющийся пистолет за секунду до того, как ворвалась милиция.

— Это конфискация, — отчеканил Памфилов. — Мы за порядком следим.

— Да-да, за порядком. А ну дыхни! — Директор встал на цыпочки, Ден исполнил его просьбу.

Потом дыхнул я. Результат вызвал у дрэка удивление.

— Это мы с Вовкой, — вызвал огонь на себя Игорь. — Они забрали у нас чачу.

— Кто еще пил? — упер руки в боки директор.

— Только мы, — сказал Плям.

Директор поболтал бутылкой.

— Сколько тут градусов?

— Пятьдесят шесть, — ответил Плям смущенно.

— И вы чуть веселенькие? Ну-ну.

Заславский сделал вид, что покачивается.

Больше ничего не говоря, директор забрал бутылку и ушел.

— Это лучшая бабушкина чача, — пожаловался Плям. — Обидно будет, если выльет.

— Разве что в себя, — утешил его я. — Он ценитель, будет дегустировать.

Когда мы вернулись, я посмотрел на танцующих девчонок и понял, кто еще пил, по заливистому хохоту: Белинская, Семеняк, Зая и… Любка. Уж слишком развязно она себя вела, от смущения и намека не осталось. Ксюха и Юлька привыкли, они на дискотеке практикуют возлияния, а вот способности Заи и Любки противостоять мощному зеленому змею вызывали сомнения.

С высокомерным видом к танцующим приблизилась Баранова. Гниль из нее ушла, но она все равно считала себя выше других, причем во всех смыслах. Как бы невзначай Яна втиснулась в кружок девчонок и задвигалась, но аккуратно, с превосходством, что ли.

Центром внимания была Любка, выплясывающая в середине круга, и довольно ладно, все от нее заряжались азартом, не уставали хвалить Любку. Все, кроме Барановой. Лихолетова прогудела:

— Ты прям как царевна сегодня.

Баранова подхватила в свойственной ей язвительной манере:

— Царевна-лягушка, и кто же тебя поцеловал, что ты преобразилась?

Скачущая Любка чуть не споткнулась. Остановилась, будто подстреленная. Девчонки тоже начали останавливаться.

«Сейчас что-то будет, — подумал я. — Или, еще хуже, не будет ничего, кроме испорченного Любкиного настроения».

А ведь Семеняк и Фадеева помнят, кто Любку поцеловал! И я смутно помню, хоть и был в состоянии аффекта.

Ну, блин, Баранова, ну стерва! Хотелось ее вытащить и прочитать лекцию о человечности. Однако произошло странное: Любка гордо вскинула голову, посмотрела на Баранову испепеляющим взглядом, шагнула к ней и толкнула в грудь — та покачнулась и шагнула назад.

— Больше никто не посмеет меня оскорблять, — прошипела Любка. — Убью. Прирежу. Ясно?

Ясно было всем, аж мне захотелось сместиться к столу и проконтролировать, чтобы Любка не схватилась за нож и не кинулась на обидчицу. К счастью, Баранова считала ее намерение и отступила, бормоча:

— Она еще и припадошная. Тьфу.

Мне стало радостно, что затюканная Любка начала отвечать обидчикам, да как убедительно! И кому — Барановой, которую все боялись. Вспомнилось, как Баранова меня-прошлого тиранила и полкласса под плинтус загнала, и радость моя разгорелась ярче. Я ведь ничего такого Любке не внушал. Неужели просто ненужное платье, которое Натка ненавидела, так изменило человека и придало уверенности? Или придало уверенности отражение в зеркале? Или — вовремя протянутая рука помощи? Нужно будет потом в красках рассказать все Наташке, ей, наверное, интересно, как приняли Любку.

Баранова увидела во мне аристократа-союзника и пожаловалась, заняв свое место:

— Ты это видел? Колхозница наша…

— Ты ее оскорбила, она ответила, это нормально, — отчеканил я. — Чему ты удивляешься?

Я вышел подышать свежим воздухом. Было совсем темно, который, интересно, час? Уже полночь или еще нет? Сюда мы приехали в девять, начинало смеркаться. Стрекотали сверчки, ухала ночная птица, с гор тянуло прохладой.

Все-таки хорошее место я выбрал для рождения, кто бы что ни говорил! Плюхнуться в море после уроков — это бесценно. Оборвать ничейную черешню по пути домой, собрать палые абрикосы — где еще такое возможно? Это я молчу о хурме, поспевающей к холодам.

Как вспомню снежные зимы в средней полосе, так вздрогну. Чтобы куда-то выехать, нужно выходить за час, надо ведь прогреть и откопать машину. Бр-р-р!

Надышавшись, я вернулся в ресторан. К тому моменты почти все съели, остались только некоторые салаты, хлеб и компот, и начались медляки. Родители танцевали друг с другом. Дед кружил Еленочку, дрэк — Веру. Райко танцевали друг с другом. Физрук пригласил красивую маму Заячковской, и та хохотала с его шуток точно, как дочь.

Семеняк кружилась в танце с Заславским. Когда-то они ходили на танцы, и навык остался. Карась осмелился пригласить Кариночку, а я поспешил к маме, которая загрустила.

Потом на танцпол вышли Каретниковы. Я танцевал с Еленочкой, дед — с мамой и отрывался по полной, купался в женском внимании.

Когда народ увидел, что официанты уносят приборы, где осталось много вкусного, все расселись по местам и опустошили тарелки.

Пришло время торта. Сделан он был в форме книги, и водрузили его на учительский стол, куда мы подходили с тарелками. Пекла Вероника, естественно — за деньги, продукты закупал я сам. Торт получился огромным, бисквитно-сливочно-творожным с орехами.

Лика придумала расчертить белую помадку на небольшие квадраты, в которых сама кондитерским шприцем написала пожелания. Где-то были просто монетки, где-то — цветы, а где-то — слова «успех», «любовь», «радость».

Директор резал по линиям, квадратами. Мне досталась «любовь», я посмотрел на Веру, и мне безумно захотелось пригласить ее на танец. Нахлынула какая-то блажь, хотелось