Вперед в прошлое 16 - Денис Ратманов

нее несколько четверок, — я специально сделал паузу, наблюдая за его реакцией и пытаясь понять, что же ему на самом деле нужно, и закончил: — Остальные «пятерки».

Удивление отца было искренним.

— Да? Не загуляла совсем?

— Прикинь, нет.

Огромного труда стоило сдержать злость, потому что он чуть не погубил собственную дочь, и до него ничегошеньки не доходит.

— Она меня так и не простила, — вроде даже грустно проговорил он. — Как думаешь, и не простит?

— Честно? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — А ты простишь своего отца?

Кровь прилила к его лицу, ноздри раздулись, глаза превратились в щелки, я продолжил, потому что должен был это сказать:

— Ему уже много лет. Неужели совесть мучить не будет, если… не успеешь?

— Ты не понимаешь! — прошипел он. — Не понимаешь, что сделал этот гад. Ты не вытаскивал мать из депрессии, она не умирала у тебя на руках! Если бы… то тоже никогда не простил бы.

Он сверлил меня взглядом, старался смотреть сверху вниз, но я сравнялся с ним ростом и был даже немного выше. И если он по старой памяти попытается поучить меня кулаками, то будет бит.

— Вместо тебя пришел дедушка, — сказал я, — он сидит там, в зале. И мама там же. Если хочешь, можешь поговорить с ними.

Отец сделал шаг назад, но взял себя в руки, процедил:

— Спасибо, что предупредил. Я не хочу их видеть. Я пришел к тебе и очень рад, что ты отличник. Честно, не ожидал. Поздравляю.

Он полез в барсетку и достал оттуда… Мне захотелось рассмеяться и пропеть: «Жиллетт, лучше для мужчины не-ет». Сим ритуальным предметом совершается обряд инициации, после которого я смогу называться мужчиной? Оригинально.

— Вот это подарок! Спасибо, — улыбнулся я.

— Дай грамоту посмотреть.

Отец забрал у меня грамоту, долго вертел в руках, улыбался. Неужели и правда рад за меня?

В будущем подарок-бритва станет предметом стеба: «двадцать третье февраля — праздник пенки для бритья» и всякое такое. Сейчас это был необычный и очень нужный подарок.

— Горжусь тобой, сын, — грустно улыбнулся отец. — Пошел я, чтобы не нарваться на неприятности.

— Рад был повидаться, — дежурно ответил я, и решил рискнуть: — Па, ты примешь предложение мамы и не будешь ее мучать…

Мне бы Наташкину эмпатию! Тогда точно понял бы, он и правда хотел меня увидеть или затевает что-то…

Внушение не подействовало, отец взъярился, но взял себя в руки, злобно повернулся и зашагал прочь. Внушение на него по-прежнему не действует. Интересно, какой процент людей, невосприимчивых к моему воздействию?

Опыт взрослого подсунул еще одну ущербную модель поведения отцов, потерявших семьи: они начинали конкурировать за внимание детей, баловать их, одаривать подарками, чтобы возник рефлекс: папа — праздник, мама — обязаловка и нудные уроки.

Но такое только с малышами работало. Или он думает, что и с нами получится? Никак не верилось в чистоту намерений отца.

Когда я вернулся, мама и дед меня потеряли. Увидели, успокоились, я дал им грамоту и подумал, что правильно сделал, уведя отца.

Торжественная часть закончилась, ученики разбились по классам, только Мановар пришел к нам, посмотрел с лютой завистью.

— Вы в «Лукоморье», да?

— Сперва, как и вы, на набережную на автобусе, потом — да…

И тут до меня дошло, что есть одно оплаченное место — Поповой, которая не пришла.

— Поехали с нами, — предложил я. — Одно место есть. Правда, твоему бате придется за себя заплатить пять тысяч. Но это можно решить на месте.

Егор оглянулся, вздохнул и помотал головой.

— Я бы с удовольствием, но класс жалко. И так с нами учителей не будет, только Илона Анатольевна, все в ресторан хотят.

И тут я почувствовал себя Кормом Райко. Казалось, даже пузо расти начало. Конечно «вэшкам» завидно, и они сейчас нас ненавидят пламенной ненавистью пролетариев. Им бы тоже так хотелось, но увы, всех я накормить и обогреть не смогу.

— Это правильное решение, — кивнул я Мановару. — Достойное уважения.

На этом мы распрощались. Учеников погрузили в автобус — в тот самый, на котором мы ездили в театр — и повезли дышать морским воздухом на набережную. После этого «вэшки» вернутся — как раз в столовой приготовят все к праздничному столу, а мы поедем мажорить.

Учителя поехали с нами на набережную — все, кроме Илоны Анатольевны, но не стали ходить по пятам и надзирать, пустили нас на вольный выпас, а сами засели в столовой за чаем. Родители тоже разбрелись по городу. Мама и дед должны были подъехать на машине позже, и прямо в ресторан, потому что дедов ржавый «Москвич» разрушит образ нового русского.

Одноклассники не стали разбиваться по стайкам, как обычно происходило, шли большой и шумной толпой, предвкушая праздник. Я смотрел по сторонам и вспоминал, подводил итоги, строил планы и приглядывал, чтобы Желткову не обижали, вон она какая счастливая.

Кажется, все бури миновали, остался только праздник и удовольствия. Я был уверен, что одноклассники чудить не начнут, но в родителях были сомнения. Надеюсь, все-таки милиция будет — для устрашения.

Глава 4

У Лукоморья

Насколько я понял, сперва автобус заберет нас с набережной и повезет в «Лукоморье», потом вернется за «вэшками». В отличие от нас, они разбились по компаниям и затерялись среди гуляющих по набережной горожан. Зато мы идем — как настоящая армия, бабки аж на другую сторону набережной перебираются, чуть ли не крестятся. Даже чайки и голуби, коих тут несметное множество, держатся подальше.

— Блин! — воскликнула Гаечка, глядя куда-то в море. — Вот же гадина!

Все оперлись о бетонное ограждение, завертели головами. Я скользнул взглядом по купающимся, расстелившим подстилки между камней, все они вели себя пристойно.

— Да вон же, она его убивает!

Сперва я увидел в воде, метрах в двадцати от берега, чайку, на кого-то пикирующую, потом заметил голубя. Распластав крылья на воде, он ими дергал, пытаясь выгрести к берегу.

— А говорят, они тонут, — задумчиво протянул Райко.

Чайка взмыла в небо, спикировала и ударила голубя по голове. Гаечка вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Готовит себе обед, — все так же спокойно проговорил Петя.

Понимаю, пищевые цепочки, хищники и жертвы, но именно сейчас происходящее казалось мне отвратительным и противоестественным. Возникла ассоциация, что несчастный голубь — Желткова, которую каждый может пнуть. По берегу ходят собратья, но им плевать на погибающего соплеменника.

В нескольких метрах от голубя бабка в резиновой шапочке гребла к берегу, никак на происходящее не отреагировала, а может, просто не замечала.