Вперед в прошлое 16 - Денис Ратманов

Илоны Анатольевны. После моего предложения стать нашей классной она ничего не ответила, и сегодня надо ей напомнить и «вэшек» подговорить, чтобы упрашивали ее, на жалость давили.

Илона Анатольевна не просто нужна мне или нам — она мирозданию необходима! С ней такие дела можно проворачивать, что ух! Сразу плюс пять-десять лет!

Подойду к директору, попробую его уболтать. Хотя он, наверное, забудет этот разговор, у него лагерь и связанные с ним заботы…

Размышления прервал телефонный звонок, причем межгород. Кто это может быть?

— Привет! — воскликнули мужским энергичным голосом. — Это Тим! Я последний экзамен сдал, ты меня приглашал в школьный лагерь — это в силе еще?

— Не узнал тебя, — признался я. — Конечно в силе. Как ты хочешь, в школьном лагере с москвичами-ровесниками, подрабатывать пионервожатым у младших детей или — с нами тусоваться?

— С вами! — без раздумий выпалил Тим, смолк и добавил: — Но еще лучше, если на даче.

— Ты не обижайся, я туда поселил беженку из Таджикистана, которая усыновила трех сирот. Я их потом в дом переселю, но там еще жить нельзя.

— Значит, с тобой. Но я туда схожу, ладно? Ну, на дачу. Ежи под шелковицу приходят?

— Вот и спросишь у сирот, и покормишь ежей. Шелковица ураган пережила, не упала.

— Отлично. Как решу ехать, я тебя наберу…

— Обязательно, потому что мы теперь в центре живем: я, Боря, Наташа.

— Да, ты писал. А родители? — в голосе Тима проскользнуло беспокойство.

— Все с ними нормально, мы просто отделились. Звони обязательно, договорились? Адрес запиши уже сейчас.

— У меня есть! Ты же говорил, да и письма на новый адрес приходят.

— Отлично.

— А… Наташа? — поинтересовался Тимофей.

— Наташа в среду уезжает в Москву, — сказал я. — Поступает в ГИТИС.

Еще один влюбленный. Все-таки Наташка наша — роковая женщина. Последнюю фразу Тим никак не прокомментировал, правда, голос его погрустнел:

— Ладно, перед моим выездом созвонимся.

Ближе к вечеру позвонил Чума, тоже выразил желание приехать. Селить к себе бывшего неадеквата не было никакого желания, пусть с москвичами тусуется, а не приживется — пусть на стройке помогает, там вполне можно жить: вода есть, Сергей сделал летний душ, кабель брошен, на голову не капает. Там все его друзья трудятся, вместе им должно быть интересно.

Еще в лагерь рвался Игорь-боксер, он сдал экзамены и должен приехать в составе второй смены.

В шесть я уже оделся и ждал деда.

Накануне мы скинулись всем классом на подарки учителям — кто сколько мог, получилось пятьдесят тысяч — в основном усилиями Заячковской, Райко и моими. На эти деньги я заказал деду блок шоколада, канцелярию, мелочевку типа красивых ручек и блок растворимого пакетированного кофе — каждому учителю получится по десять пакетиков, плюс новомодный пакетированный чай. Подорожав, заварной кофе стоил почти двадцать тысяч, я думал купить его классной, но после инцидента с Поповой решил, что обойдется.

Все должно лежать у деда в машине, рассортированное по красивым пакетам с изображением девушки. По меркам будущего это не подарки — пыль, сейчас же даже сам пакет представляет ценность, его будут беречь, если испачкается — стирать и носить, пока он не порвется.

Когда в дверь позвонили, я был готов, надел костюм и галстук — спасибо памяти взрослого, сам возился бы полгода — и встречал старшее поколение при полном параде.

Ко мне поднялся дед, деланно смахнул пот со лба.

— Ну ты и забрался! Поехали, мама ждет в машине. Подарки там же.

Прихватив взятый в аренду Борин «Полароид», который он купил на поддельные акции «МММ», я сбежал по лестнице вслед за дедом.

Лихолетова на подарки не скидывалась, она принесла розы, каждому — по огромной розовой розе на длинном стебле. Правда, только что срезанные молодые побеги загрустили, и цветы наклонили бы головы, если бы не целлофан.

Возле школы собралось огромное количество машин — не как на вечер встречи выпускников, когда каждый норовит блеснуть достижениями, но гораздо больше, чем в обычный день.

Рая ждала при входе в школу — с «одуванчиком» на голове, размалеванная, в леопардовом платье. Рядом были ее отец и мать — оба невысокие, не круглые даже — квадратненькие, яркие и вычурные. Отец прилепил длинную прядь на залысину, но он был ниже моей мамы, и все замечали его плешь, а вырядился в… смокинг! И бабочку нацепил. Мать была постаревшей копией Раи, только дочь не позволяла себе столь откровенные декольте, демонстрирующие спелые дыни.

Судя по тому, что цветов у Раи был огромный букет, наши еще не приехали. Я забрал свой цветок, протянул Рае пакет с подарком и посмотрел на маму, которая остановилась чуть в стороне, чета Лихолетовых спикировала к ней, поглядывая на деда в малиновом пиджаке с уважением и восторгом. На маме было скромное зеленое платье и бусы под цвет, она красилась в темно-рыжий, и ей это неимоверно шло. Если оценивать ее взглядом взрослого — совсем молоденькая, больше тридцати трех ни за что не дашь.

Из столовой, с заднего входа, вывели лагерь, построили и, чтобы дети нам не мешали, повели их на море купаться. Дети тянули шеи, глядели на нас с любопытством. Скоро они поедут домой, уступив место следующей смене.

Я остался с Раей поджидать наших. Некоторых родителей я видел впервые на том самом классном часе, где мы обсуждали выпускной, теперь интересно было посмотреть, как они преобразятся. Вот идет Кабанов с мамой в вечернем бордовом платье. Издали посмотришь — высокая, тонкая, ну точно модель. Но когда она подошла поближе, стали видны морщины, круги под глазами — она тяжело пережила смерть мужа, постарела и, казалось, сравнялась возрастом с бодрой бабушкой Пляма.

За ними — два семейства Ани и Тани из «В» класса. Дальше — Каретниковы. И Леонид Эдуардович, и тетя Лора одеты просто и со вкусом.

Дальше — Гаечка с изможденной худой матерью, почерневшей от тяжелой работы.

Заславский шел один — гордо вскинув солидного размера нос, одетый в белую рубашку и черные брюки, смуглый, с выбеленными солнцем волосами. Его мать пьет, он ее стесняется, потому на выпускной не позвал.

Вдалеке замаячила толпа из Верхней Николаевки. Но раньше них явились хлебные магнаты Райко, они приехали на своей иномарке, хотя идти им было от силы пятьсот метров. Папаша Райко по прозвищу Корм — в сизом пиджаке с отливом, мать — в блестящем золотистом платье, вся в золоте и побрякушках, с гигантским букетом — ну просто ярмарка тщеславия. Не идут, а плывут, свысока на всех