FATALITY. Наследники - Владимир Ахматов

Ожидания вновь подвели. В понимании Сергея, лабораториями назывались стерильно чистые помещения, заполненные колбами, мензурками с разноцветными жидкостями, микроскопами, роботами на худой конец. Лаборатория космического корабля оказалась совершенно иной. Они находились в просторном зале, разделённом на две неравные половины стеклом. В большей части помещения располагалась простая кушетка и странного вида стул, такие обычно предлагают родителям с детьми в кафе. Маленькая сидушка и чрезвычайно длинные ножки, чтобы ребёнок мог дотянуться до еды. В меньшей части зала стояло одинокое кресло. Больше в комнате не было ничего.

Сергея пробила дрожь, как будто он стоял перед креслом стоматолога.

— Слушай, э-э-э…, а это будет очень больно?

— Не волнуйся, — впервые за сегодня по лицу Марины пробежала тень. — Херувим тебя поддержит.

Сергей было улыбнулся, представив, как нелепо выглядит двухметровый здоровяк, испуганно пускающий сопли. Но потом понял, что она не ответила стандартное «нет, больно не будет, как комарик укусит». И понял, что вляпался по полной, а боль обещает быть нестерпимой.

«Надо как-то собраться!»

— Ладно, я готов. Давай только побыстрее…

— Не волнуйся. — Уже более мягко повторила она. — Ложись на кушетку. Гвидон, займи место рядом с ним и сконцентрируйся. Сегодня лишь от тебя зависит, сможет ли он вернуться… Прошу тебя, постарайся! — Что-то важное послышалось Сергею в последней фразе, но что именно?

Оглушительно цокая каблуками, Марина прошла сквозь стекло и заняла единственное свободное место в отгороженной половине лаборатории.

Кушетка оказалось вполне удобной. Даже незаметно подстроилась под тело Сергея. Вокруг никаких манипуляторов, лазеров, проводов, или зубодробильных аппаратов, которые обычно ждёшь. Герт ловко взобрался на стул, обнюхал сидушку, уставившись прямо перед собой.

В этот момент вокруг головы вспыхнул световой ореол. Сергей почувствовал, как на него опускается какая-то невидимая субстанция. Она словно одеялом накрыла тело: стало тепло, даже уютно, но попытавшись пошевелиться, он понял — обездвижен. Иррациональный страх кольнул сознание. Сергею перестало хватать воздуха. И чтобы совсем не расклеиться он закрыл глаза. Зубы стучали. Ореол света сделался ярче, проникнув сквозь кожу век.

— Я буду тебя защищать! — сказал голос в голове. — Не забывай, ты не один…

2.

Сердце как обычно болело, ударами отсчитывая последние дни его жизни. Валерий Сергеевич поправил поношенный полосатый халат и кряхтя сел на кровати, добавив к трели будильника мерзкий скрежет панцирной сетки. Как всегда от резкого подъема, в глазах потемнело. Гипотония не отступала вот уже с десяток лет. Привычно нащупав на облезлой табуретке настой женьшеня, он отсчитал двадцать капель. На самом деле, в стакан упало больше — руки тряслись, что ж — всё к лучшему. Как учила терапевт, мысленно отсчитав до ста, он медленно поднялся. В комнате пахло лекарствами и пылью. Дом постарел вместе с ним. Половицы под шоркающими шагами поскрипывали, скрипели петли на двери туалета и форточке, скрипели и его кости, а что вытворяли суставы — ох, лучше не вспоминать. Про себя Валерий Сергеевич шутил, что дом, как и его, скрутил артрит. По стародавней привычке пошел к холодильнику, зачем? Кушать не хотелось. Ему вспомнилась статья в одном журнале, где утверждалось, что у людей перед смертью подсознательно пропадает аппетит. Эх, поскорее бы…

Впрочем, он бы не отказался от кусочка багета с красной икрой. Да только пенсия актёра театра и кино напоминала гнилой помидор, брошенный недовольным зрителем. Какая тут к черту икра?

Валерий Сергеевич побрился, потому что утром, даже если оно начиналось в полдень, нужно бриться. Убрал постель, потому что надо. Оделся — так полагается. Сел на край стула и принялся следить за минутной стрелкой старинных часов. Тяжёлые коричневые портьеры, напоминающие занавес, хранили затхлый покой его одиночества.

У Валерия Сергеевича никого не было. Последняя жена, далеко не самая любимая, ушла, когда ему исполнилось семьдесят. Годом позже, истончившаяся память, как ткань на лацканах единственного пиджака, привела к страшному конфузу на сцене Ленкома и его торжественно проводили на пенсию.

«Скоты».

Армия поклонниц постарела вместе с ним. Эти звонкоголосые жизнерадостные девчонки, носившие его на руках в разгар семидесятых, превратились в старых сплетниц и, скорее всего, выбросили в мусор карточки с его фотографиями. Одна из этих пожелтевших карточек, которые в прошлом ценились на вес золота, висела на стекле серванта. С неё куда-то вдаль (или на отклеившуюся обоину) смотрел молодой белозубый парень. Прядь густых непослушных волос, родинка на губе, по которой с ума сходили все девушки советского союза, и смелый честный взгляд — куда всё ушло? Старик достал платок и смахнул слезу. Нет, он не плакал — с возрастом глаза начали слезиться сами.

Дружить у него никогда не получалось, так что друзей тоже не было. А последний заклятый враг, Саша Демьяненко умер в августе. Ах, как же ему не хватало тех жарких споров, которые они вели за бокалом коньяку в последнюю субботу месяца! Ему вспомнилось их последнее прощание. Весь вечер Саша с пеной у рта доказывал, что у нового русского кино есть будущее, а он как мог, критиковал игру молодых актёров и поносил режиссёрскую бездарность. Напоследок в коридоре, подавая ему трость, Саша серьёзно сказал:

— Ненавижу тебя. Умру — на похороны не приходи!

— Больно нужно, — усмехнулся он тогда, крепко пожав врагу руку.

А на следующий день Саша Демьяненко (Шурик) скончался — сердце. На глаза вновь навернулись слёзы: «Будь проклята эта старость»…

В груди опять кольнуло. Валерий Сергеевич постарался отвлечься.

Часы пробили пять часов вечера. Он взял телефон и начал звонить.

— Телефон доверия, добрый день. — Сказали в трубку.

— Добрый вечер, — педантично поправил он девушку, — Прошу, Марию Андревну…

— Маша, это тебя! Твой старпёр опять звонит! — Безымянная девушка даже не удосужилась прикрыть трубку.

Заиграла пошлая мелодия. Ожидание затянулось. Минут через десять, не раньше, наконец-то послышалось долгожданное:

— Валерий Сергеевич, здравствуйте! Простите, что заставила Вас ждать. Я переодевалась. Вся вымокла — на улице такой ливень, такой ливень!

С Машей они познакомились около года назад, когда случился третий инфаркт. В тот раз послеоперационная слабость не отпустила его ни через неделю, ни через месяц после. Врачи сказали, ему больше нельзя одному выходить на улицу и тогда он перестал выходить из дома вовсе. Взял социальную сиделку.

— Ах, Машенька, вы сегодня выглядите особенно прекрасно! — начал он игру, которую они вели уже несколько месяцев.