FATALITY. Наследники - Владимир Ахматов

— Машенька, неужто Вы и сегодня ответите отказом немощному старику, мечтающему лишь об одном мимолётном свидании, перед смертным часом…

Девушка мгновенно стала серьёзной.

— Валерий Сергеевич, мы же с вами договорились: никаких «смертный часов», «последних издыханий» и как Вы там ещё говорите?..

— Успение израненной души?

— Да, точно! Вам всего восемьдесят три, у меня дедушка в девяносто лет баню на даче построил, а вы?! Ой, простите… — поздно спохватилась она.

Больно кольнуло сердце. Старый актёр ненавидел, когда ему напоминали про возраст и совершенно не терпел, когда это делала Маша.

Он наизусть помнил график её дежурств и словно ревнивый ухажёр каждый день, без опозданий, звонил в одно и то же время. Он придумал себе, Марию Андревну — даму бальзаковского возраста, флиртующую с пожилым джентльменом. У неё огромные бездонные карие глаза, вьющиеся рыжие волосы и румянец, который мгновенно усиливается, когда ей отвешивают комплименты.

И вот беда — Мария Андревна никак не могла иметь дедушку, построившего в девяносто лет баню.

— Простите меня, Машенька. Тут такая оказия — у меня званый ужин, гости уже рассаживаются. Я только на минутку отлучился, чтобы полюбопытствовать, ждать ли Вас, но коль Вы трудитесь, ещё раз прошу прощения…

— Валерий Сергеевич, минутку. Во-первых, не забудьте принять лекарства, которые Вам вчера принесли. Во-вторых, никаких ночных посиделок у телевизора (и зачем я поддалась Вашим уговорам и разрешила подключить кабельный эротический канал?) и не делайте вид, что спите, когда приходит сиделка! Она вчера два часа простояла под дверью!

— Маша, мне бы это…

— Нет, нет и ещё раз нет! Никакого алкоголя, тем более коньяка! Валерий Сергеевич, вы совсем не бережёте себя!

— Завтра два года, как Саша… — печально начал он, но не смог докончить…

— …

— Что ж, простите… Прощайте, Мария Андревна…

Старик положил трубку старого красного телефона, облокотился на стол и долго смотрел в пустоту, не думая ни о чём. Он злился на себя. Злился на немощь, на возраст, на свою глупость, на то, что напридумывал себе Бог знает что и сам же поверил. Злился на бесконечное одиночество. Гобеленовые шторы уже изрядно потемнели — закат. Что-то щёлкнуло в голове. Валерию Сергеевичу ужасно захотелось выйти, неважно куда, главное уйти подальше из склепа, в который превратилась его некогда светлая квартира.

Плащ на ощупь казался каким-то чужим — сколько же его не надевали? Зато трость, забытая в углу, привычно легла в ладонь. Помучавшись со шнурками щёгольских ботинок, он был готов.

Дверь медленно открылась, и на пожилого человека обрушился целый мир ощущений. Оказывается, в подъезде сделали ремонт — выкрасили всё синей краской. Недавно прошла красивая женщина, оставив за собой шлейф узнаваемого Шанель № 5, а этажом выше кто-то приготовил котлеты. У соседей напротив шумят дети. За дверью топот, смех.

Валерий Сергеевич подошёл к лестнице (в их старом доме не было лифтов) и остановился. Ему стало не по себе. Он смотрел на стёртые ступени и не мог вспомнить, когда ходил по ним. Сколько прошло времени?

«Ах, старый дурак, забыл надеть очки!» — обругал он себя, развернулся, но видно слишком резко — перед глазами поплыло. Потерял равновесие и вдруг не почувствовал под ногой опоры…

Он не терял сознания. Упал быстро, но от этого не менее впечатляюще. Отсчитав спиной девять ступенек, ударившись о батарею, налетел на стену, у которой и замер мешком. Валерий Сергеевич всегда знал, что поймёт, когда придёт последний час. Не ошибся. По виску текло, поднял левую руку, чтобы убедиться — сломана. Да и нога, судя по всему, тоже. Болело не так чтобы очень. За вечность, проведённую в дряхлом теле, Валерий Сергеевич привык к боли — эта была, отнюдь не самой сильной, скорее уж сногсшибательной. Он понял, что сейчас умрёт. Сердце, в такой миг, наверное, должно было бешено биться, но оно еле трепыхалось. Звать на помощь — не стал, ему хотелось умереть в тишине и относительном комфорте. Устроившись поудобнее, если так можно сказать, он достал из внутреннего кармана мобильный телефон, подаренный в Ленкоме на его проводах. По памяти набрал семизначный номер. Замер. Моргнул. Нажал кнопку вызова. Хотел проститься с единственным близким человеком — Марией Андревной.

Номер оказался занят.

Глава № 4. Face of the Death - 2

3.

Серая сетчатая реальность постепенно темнела. Вскоре, вокруг осталась только душная пустота. Кто-то назвал бы пустоту тьмой, но на самом деле, реальность, лишённая света была какой угодно, но не тёмной. Нет звуков, нет предметов, которые можно увидеть, нет эмоций, зато вдоволь покоя и безмятежности. Это отдалённо напоминало погружение в ванну полную тёплой воды, в ванной комнате без света. Внутри ещё резонировали недавние переживания вкупе с образами, вырванными из пережитого прошлого, но ему совсем не хотелось на них фокусироваться, это могло замедлить движение. Он плыл. Бесконечность, оказывается, имела форму. Ни удивления, ни возбуждения. Просто плыл. Бесконечность была туннелем. Отсюда туда. У него не осталось тела. А то, что осталось, вероятно, правильно назвать душой. Душа плыла по туннелю в вечность. Как она двигалась, не имея ни рук, ни опор? А просто. От воспоминания к воспоминанию. И чем легче отказывалась от них, тем проще и легче ей становилось плыть. Не раздумывая и не жалея, он отказывался от памяти о поражениях, о неудачах, о врагах, о болезнях, о потерях. Двигаться всё легче. Уже половина пути осталась позади, когда в памяти ни осталось ничего дурного. Прожитая жизнь превратилась в дырявую паутину и на ней, как утренняя роса, сияли счастливые мгновения. Вот мама улыбается и ведёт его на первый в жизни первомайский парад. Вот самая красивая девушка школы целует его в губы, да так крепко, что побежали мурашки. Приёмная комиссия театрального училища аплодирует его вступительной миниатюре. Первые цветы от поклонницы. Первый раз Гамлет. Первый раз в кино. Душа замерла. Всё в прошлом, зачем я за него держусь? Душа продолжила движение…

Он почти забыл себя. Не осталось ни имени, ни точки зрения, ни принципов. Душа являлась чем-то другим — тем, что раньше не получалось разглядеть под шелухой личности. Оставалось всего несколько воспоминаний до выхода из бесконечности в тотальную всеобъемлющую чистоту, когда раздался приказ.

— Стой! Вернись.

— Нет,