FATALITY. Наследники - Владимир Ахматов

мало — пожирая друг друга, они кружились, будто ведьмовское варево в котле, отлетая за горизонт, наверняка и там проливая холодный майский дождь. Но хотя бы теперь на немцев.

Павел искоса глянул на брата и вспомнил день, когда впервые его увидел. 1904 год, он на лето вернулся из лицея, и когда нянечка внесла в залу белый свёрток, даже представить не мог, что это его новорождённый братец. Отец и мать не особенно распространялись о такого рода событиях. Иван постоянно рыдал, причём столь горестно и безутешно, что он слышал его плачь, где бы ни находился и тут же, бросив дела, спешил на помощь. Пятнадцать лет спустя пришла война. Павел в который раз проклял себя за глупость, что взял брата с собой: как он мог только подумать, что изнеженный Ванечка выправится в солдата?

Дядя Толя и Иван кемарили. Они проснутся не позже, чем через пятнадцать минут и поползут дальше. Вдруг шорох сверху. Павлу на этой войне уже довелось убивать, не раздумывая он сжал ружье, пополз к краю. Тишина. Хмурое небо висит так низко. Никого. Подняв голову чуть выше, он разглядел черные сапоги в глине — почти перед самым носом. «Schweine!» — а следом выстрел в лоб, эхо которого гуляло по полю целую вечность.

Глава № 4. Face of the Death - 3

5.

— Сергей, вернись. Ты нужен.

— Я не хочу больше этого, найдите другого…

— Вернись!

И снова глубокий судорожный вдох. Большие фиалковые глаза, ласково смотрящие прямо в душу. Крылатая девушка, склонившаяся над ним и ровный серый свет, который никогда не меняется. Ему что-то говорили, наверное, пытались поддержать — он не слышал. Перед глазами стояло лицо Ванечки, молящегося, а потом молящего о помощи. По небритым щекам текли слёзы Павла.

«Не уберег братца. Не уберег!»

Сергей, кажется, всё понял. Взглянул на Мару и отвернулся — она была ему противна.

«Стоит. Смотрит, будто что-то понимает. Улыбается ещё. Вселенской добродетелью аж всё затопила. Удавил бы. Сука, всё из-за нее. Кругом сплошная ложь — я для нее, для них ровным счётом ничто. Единственное, чего добивается, чтобы от меня — Сергея? Павла? Валерия Сергеевича? И пустого места не осталось, чтобы мы растворились и в конце концов уступил место умершему миллионы лет назад Восьмому».

— Друг, ты ошибаешься, — мягко заметил херувим, — она всё это сама прошла. У нее получилось — получится и у тебя.

— Как скажешь, мне уже всё равно… Продолжаем. Не надо больше останавливаться…

— Не спиши, ты уверен, что выдержишь?

— Нет, не уверен, но эти… Они переполняю меня, я теряюсь в их воспоминаниях, как будто меня нет…

— Потерпи, потерпи, сейчас станет легче.

«Не верю. Легче мне уже не станет».

Сергея мелко потряхивало, как от холода.

— Я потерплю. Постараюсь… — шепнул он, проваливаясь в новую жизнь, чтобы встретить новую смерть.

Сколько всего он прожил жизней? Ответа нет. Они полетели мимо, как опавшие листья на сильном ветру: на мгновение приближались, становясь настолько яркими, полными переживаний и чужих страстей, что Сергей полностью в них растворялся, теряя себя, а затем отступали, оставляя в его памяти выжженный шрам.

Его зовут Ярик — Ярослав. Ему десять лет. Он сбежал с соседскими мальчишками в лес, чтобы пропустить сенокос. Отстал от ребят, заблудился и умер, попав в волчью яму.

Он дородная дивчина Фрося. Мать с отцом всю весну били челобитные, чтобы барин взял Фросю к себе в дом — смотреть по хозяйству. Барин взял её, сначала в дом, потом во всех прочих смыслах. Фрося рыдала. Бабий век. Когда пузо уже невозможно стало прятать, она утопилась.

Он древняя старушка Марфа, похоронившая трёх сыновей. Соседка позавидовала её урожайной репе и возвела напраслину, назвав ведьмой. Селяне поверили и от греха подальше спалили в запертом доме под ночь Творилы, как завещано пращурами.

Бурлак на волге. Разорившийся крестьянин, ставший разбойником. Вольнодумная барыня, державшая холопов в ежовых рукавицах. Красивая немая девка, принесённая в жертву Велесу. Полноокая дивчина, угнанная в полон татарами… И снова, и снова, и снова…

— Гвидон, он плохо выглядит, ты уверен, что всё в порядке? — Марина вытерла полоску слюны, стекающую из уголка рта Сергея. Бледный он стонал, порой вскрикивал, как в агонии. Зрачки бешено вращались под веками. — Прибора показывают, он на грани.

Херувим наградил крылатую девушку убийственным взглядом, зашипел и отвернулся, вновь сосредоточившись на хозяине.

Марине внутри Мары стало стыдно, но разве она виновата? Не её вина, что Сергей оказался избранным…

— Гвидон, прошу тебя, постарайся… — впрочем, этого можно было и не говорить, херувим, не раздумывая, отдаст жизнь за хозяина. — Он сможет.

…Новорождённый мальчик, умерший на третий день от неизвестной хвори; Старообрядец, так и не признавший новой веры; Развратный Поп, посаженный на кол и снова и снова…

Все эти люди стали его частью, или разорвали на части его? Сергей не знал. Он ёжился в потаённом уголке на краю сознания и мог не так уж многое — испуганно наблюдать, как проваливается всё глубже в прошлое, всё дальше от знакомого времени.

Год от года, век от века у его воплощений в запасе оставалось всё меньше слов и меньше мыслей. Спустя ещё целую вечность, образы начали тускнеть, их чувства, мотивы, поступки больше напоминали рефлексы: поймать-убить, поймать-сожрать, поймать-поиметь… Вскоре образы вовсе сменились кошмарными снами.

А потом он проснулся.

6.

Лифтовая шахта, из стекла, не мешала великолепному обзору. Площадка медленно скользила по прозрачной трубе вверх. Он специально выбрал панорамный подъём, чтобы в последний раз насладиться видом великого города, возведённого забытыми предками. Город–государство носил имя крупнейшего вулкана планеты — Элизиум, в чреве которого и располагался. Большая часть его соотечественников уже покинули полумертвую планету, поэтому город на рассвете, будто не проснулся.

Из-за геометрических конструкций делового центра, небоскрёбов зоны отчуждения, шпилей храмов и массивного военно-исследовательского центра, занимавшего целую полусферу на левой стене бывшего жерла, увидеть жилую зону отсюда было нельзя, но это и не требовалось. Меркурий прекрасно помнил узкие улочки, хаотично петлявшие между причудливым нагромождением домов-капсул. Каждый житель Элизиума в душе мечтал перещеголять соседей — превратить свой дом в произведение искусства. Частенько, переборщив с количеством пристроек и разнообразных диковинных атрибутов, хозяева сталкивались с тем, что их постройки вызывали приступ безудержного смеха, а не желанное восхищение. В одном из таких домов вырос и он сам.

Он вспомнил,