Следак 5: Грязная игра - kv23 Иван

Я достал блокнот и прямо там, под фонарём, на крыле РАФика, написал три фамилии — тех, кому завтра утром уйдут копии надзорного представления. Мамонтов. Митрошин. И третья — человек в обкоме, который был должен мне ещё с дела по торговой базе. Долги в этом времени платили не деньгами, а поступками.

Я убрал блокнот, сел в машину.

— На Огородную, — сказал я водителю. — К Мамонтову.

Мотор взревел, и ночной Энск снова потёк за стеклом — серый, холодный и мой.

Мамонтов открыл дверь сам. Без пижамы, без растрёпанного вида — в рубашке, с папиросой в зубах. Значит, не спал. Значит, ждал.

— Живой, — констатировал он, посторонившись.

— Как видите.

— И она?

— У отца.

Он кивнул, пропустил меня в кабинет и закрыл дверь. Налил в два стакана — не спрашивая. Коньяк был хорошим, армянским, из тех, что не выставляют при гостях.

— Нечаев отпустил? — спросил Мамонтов.

— Отпустил. Но это не капитуляция. Это пауза.

— Я понимаю. — Генерал сел, потёр переносицу. — Ты понимаешь, что ты сделал сегодня? Ты физически вошёл в здание УКГБ и вышел оттуда с их фигурантом. Такого здесь не было никогда.

— Она не фигурант. В этом весь смысл.

— Для тебя — не фигурант. Для них — инструмент давления. — Он посмотрел на меня. — Нечаев не забудет.

— Я на это и рассчитываю.

Мамонтов поднял бровь.

— Объясни.

— Нечаев умный. Умные люди после поражения делают одно из двух: либо удваивают ставки и лезут напролом, либо меняют тактику. Напролом ему сейчас нельзя — Митрошин создал документальный след, и любое новое давление будет выглядеть как месть, а не как следствие. Значит, он будет ждать. Искать другой угол. — Я поставил стакан. — Это даёт мне время.

— Время на что?

— На то, чтобы закрыть его первым.

Мамонтов долго молчал. За окном Энск спал — тихо, без понятия о том, что в нескольких точках города этой ночью решалось, кто кого.

— Ты изменился, Чапыра, — сказал он наконец.

— Все меняются.

— Нет. — Он покачал головой. — Не все. Ты раньше воевал за себя. За позицию. За выход. А сегодня ты полез в здание КГБ за бабой. — Он поднял руку, останавливая мой ответ. — Я не осуждаю. Я говорю: это другой человек.

Я не стал спорить. Он был прав — частично. Я действительно сделал то, что противоречило любой холодной логике выживания. С точки зрения стратегии, правильным ходом было бы дать Митрошину работать по официальным каналам, самому залечь на дно и ждать. Это было бы рационально. Это было бы безопасно.

Но я пришёл.

И я до сих пор не был уверен, что полностью понимаю — почему.

Я попрощался с Мамонтовым в половине третьего. На улице мороз окреп, асфальт блестел тонкой корочкой льда. Я дошёл до своей машины пешком, не торопясь.

И всё равно, уже открывая дверь УАЗа, я остановился.

Достал блокнот. Перечитал три фамилии, написанные час назад под фонарём. Потом написал четвёртую — ту, которую откладывал давно. Человек в Москве. Контакт из прошлой жизни, точнее — из будущей. Номер телефона, который я помнил наизусть и которым никогда не пользовался, потому что каждый раз находил причину подождать.

Сегодня ночью причин больше не было.

Я убрал блокнот и сел за руль.

Утром я узнал от Митрошина, что накануне вечером, за час до того, как я вошёл в здание УКГБ, в следственный отдел поступил запрос из Москвы. Не из МВД. Не из прокуратуры. Из аппарата, который не имел никакого отношения ни к Нечаеву, ни к местному делу о валютных операциях. Запрос касался меня лично. Моего личного дела. Моей биографии. Моих контактов за последние полгода.

Кто-то в Москве интересовался мной ещё до того, как я объявил войну Нечаеву.

И этот кто-то был явно не на его стороне.

Я сидел с этой информацией несколько минут — молча, в пустом кабинете, глядя в окно на утренний Энск. Потом взял блокнот, нашёл четвёртую фамилию и обвёл её кружком.

Партия разворачивалась шире, чем я думал.

Глава 5: Добро от Министра

Шафиров ждал в машине.

Чёрная «Волга» стояла в дальнем углу двора, между мусорными баками и трансформаторной будкой, двигатель работал вхолостую. Из выхлопной трубы тянулась белая нитка пара — растворялась в темноте и снова появлялась. Было начало пятого. Мартовский мороз прихватил лужи за ночь, и теперь они поблёскивали под фонарём как дешёвое стекло.

Я постучал в стекло пассажирской двери. Щелчок замка. Я сел.

В салоне было тепло и пахло табаком, кожей и чем-то ещё — застоявшейся усталостью, что ли. Шафиров сидел за рулём в дорогом тёмном пальто, галстук ослаблен, но не снят. На висках за одну ночь прибавилось седины — или просто свет такой. Под глазами лежали чёрные тени. Он смотрел прямо перед собой, на кирпичную стену с облупившейся краской, и молчал секунду дольше обычного. Вид у него был такой, будто он не из Москвы прилетел, а вернулся из окопа.

— Дал, — сказал он наконец. — Добро получено.

Я не ответил. Ждал.

— Но условия его я тебе озвучу один раз. — Шафиров повернулся ко мне. Глаза у него блестели — не от слёз, не от радости. От того огня, который разгорается в людях, когда они ставят на кон последнее. — Никакой бумаги. Никакого приказа. Никакой директивы. Если выйдет — Поляков на столе у Щелокова, нам генеральские погоны и Москва. Если не выйдет, — он коротко усмехнулся, — Министр нас не знает. Он никогда нас не видел. Мы для него не существуем.

— Понятно, — сказал я.

— Тебе понятно. Мне понятно. Убедись, что твоей команде тоже будет понятно, прежде чем тащить их в это дело.

Я смотрел на лобовое стекло. Снаружи мороз разрисовал нижние углы тонким инеем — аккуратными кристаллами, как плесень на хлебе.

— Их уже не вытащить, — сказал я. — Они уже в деле только тем, что знают о канале. Если я сейчас отпущу их домой, Нечаев их закроет через неделю по одному —