Роковой год - Роман Смирнов

понять три года и не понял до сих пор. Город, который, возможно, скоро станет полем битвы. Рихтер стоял у окна и смотрел на снег, и думал о том, что время уходит. Для русских. Для немцев. Для всех.

На следующий день он отправил отчёт. Дипломатическая почта уходила по понедельникам и четвергам. Он передал конверт курьеру, получил расписку, вернулся в кабинет. Теперь только ждать.

Ожидание было худшей частью работы. Дни тянулись медленно, заполненные рутиной: отчёты, встречи, официальные приёмы. Он улыбался нужным людям, говорил нужные слова, играл роль второго секретаря по культурным вопросам. Роль, которая давно стала второй натурой.

В среду был приём в шведском посольстве — день рождения атташе, формальный повод для неформального общения. Рихтер пошёл, потому что не пойти означало бы привлечь внимание. Три часа улыбок, рукопожатий, бессмысленных разговоров о погоде и искусстве.

Швед подошёл к нему у буфета.

— Герр Рихтер. Давно не виделись.

— Герр Линдквист. Как поживаете?

— Спасибо, неплохо. — Швед взял бокал шампанского, отпил. — Знаете, я вспоминал наш разговор. О русских учениях.

— И что вспомнили?

— Те радиостанции, о которых я упоминал. Компактные, переносные. — Линдквист понизил голос. — Я навёл справки через свои каналы. Оказывается, это новая модель, только что запущенная в производство. Русские называют её РБМ — радиостанция батальонная модернизированная.

Рихтер слушал, стараясь не выдать интереса.

— И что в ней особенного?

— Дальность до двадцати километров. Вес около пятнадцати килограммов, один человек унесёт. И главное они производят их сотнями. Может, тысячами. — Швед допил шампанское. — Я не специалист, но мне сказали, что это серьёзно. Такой связи у них раньше не было.

— Интересно.

— Правда? — Линдквист посмотрел на него с любопытством. — Я думал, вам это уже известно.

— Не всё доходит до нас сразу.

Швед кивнул и отошёл. Рихтер остался у буфета, вертя в руках пустой бокал. Радиостанции. Связь. Ещё один элемент картины, которая начинала обретать очертания. Русские готовились.

На следующий день он встретился с одним из своих информаторов мелким чиновником из наркомата торговли, которого использовал для получения экономической статистики. Человек бесполезный в смысле военных секретов, но полезный для общей картины.

Они сидели в кафе на Петровке, пили скверный кофе. Информатор нервничал, как всегда. Вертел головой, оглядывался на дверь, теребил салфетку.

— Вы хотели узнать о поставках? — спросил он шёпотом.

— Да. Что нового?

— Многое. — Информатор достал из кармана сложенный листок, передал под столом. — Вот цифры за январь. Сталь, алюминий, медь. Производство выросло на пятнадцать процентов по сравнению с прошлым годом.

— Куда идёт?

— Официально — на гражданские нужды. Станки, автомобили, трактора. — Информатор усмехнулся. — Но я видел накладные. Половина уходит на заводы, которых нет в официальных списках. Номерные, секретные.

— Какие именно?

— Не знаю. Номера и адреса всё. Но судя по объёмам… это что-то большое. Очень большое.

Рихтер убрал листок в карман. Агент допил кофе, встал.

— Мне пора. Будьте осторожны, герр Мюллер. Времена меняются.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего конкретного. Просто… атмосфера. Люди стали молчаливее. Проверки участились. Как будто все чего-то ждут.

Он ушёл. Рихтер остался сидеть, глядя в окно. Атмосфера. Да, он тоже это чувствовал. Сгущение, уплотнение, как перед грозой.

По вечерам он гулял по городу. Тверская, Арбат, набережные. Смотрел, слушал, запоминал. Москва жила своей жизнью трамваи звенели, очереди стояли у магазинов, люди спешили по делам. Обычная жизнь обычного города. Но что-то менялось. Он чувствовал это. Как будто воздух стал плотнее, тяжелее.

Однажды вечером, проходя мимо Курского вокзала, он увидел эшелон. Товарные вагоны, десятки, может, сотни, медленно ползущие по путям. На платформах брезент, под которым угадывались угловатые силуэты. Техника. Танки, может быть. Или орудия.

Эшелон шёл на запад. Рихтер стоял на мосту и смотрел, как вагоны проплывают внизу, один за другим. Считал — бросил на сорок третьем, сбился. Слишком много.

Куда? Зачем? Передислокация? Учения? Или что-то другое? Он закурил, дождался, пока последний вагон исчезнет за поворотом. Потом пошёл дальше, засунув руки в карманы.

Может, он просто устал. Паранойя — профессиональная болезнь разведчиков. Начинаешь видеть заговоры там, где их нет, подозревать всех и каждого. Рано или поздно это сводит с ума. Или сохраняет жизнь.

Через три дня Хассель снова вызвал его к себе. Кабинет первого секретаря располагался на верхнем этаже, большой, светлый, с портретом фюрера на стене. Хассель сидел за столом, перебирая бумаги. При появлении Рихтера поднял голову, указал на стул.

— Садитесь.

Рихтер сел.

— Я получил интересное письмо из Берлина, — сказал Хассель, не глядя на него. — Из канцелярии партии. Они интересуются работой наших зарубежных представительств. В частности эффективностью использования ресурсов.

— И?

— И мне поручено провести… как бы это сказать… аудит. Посмотреть, на что тратятся время и деньги. Кто чем занимается. Какие результаты достигнуты.

Рихтер молчал. Он понимал, куда клонит Хассель.

— Ваша работа, герр Рихтер, вызывает у меня некоторые вопросы. — Хассель наконец посмотрел на него. — Вы много времени проводите вне посольства. Встречаетесь с людьми, которых нет в официальных списках контактов. Отправляете сотрудников в командировки, о которых я узнаю постфактум. Это… нетипично для человека вашей должности.

— Моя должность предполагает определённую свободу действий.

— Безусловно. Но свобода действий не означает свободу от отчётности. — Хассель сложил руки на столе. — Я хочу знать, над чем вы работаете. Подробно. С именами, датами, результатами.

— Моя работа, — сказал он медленно, — координируется непосредственно с Берлином. Управлением Канариса. Если у вас есть вопросы, я рекомендую обратиться туда.

— Канарис, — повторил Хассель с усмешкой. — Абвер. Военная разведка. Вы думаете, что это защищает вас от партийного контроля?

— Я думаю, что есть вещи, которые вам лучше не знать.

Хассель откинулся на спинку стула. Несколько секунд он молча смотрел на Рихтера — холодно, оценивающе.

— Знаете что, герр Рихтер, — сказал он наконец. — Вы правы. Есть вещи, которые мне лучше не знать. Но есть и вещи, которые мне лучше знать. И я их узнаю. Рано или поздно.

Он махнул рукой — идите. Рихтер встал и вышел.

В коридоре он остановился, глубоко вдохнул. Руки слегка дрожали. Он сжал их в кулаки, подождал, пока дрожь пройдёт. Хассель объявил войну. Тихую, подковёрную, но войну. Теперь нужно было быть ещё осторожнее.

Глава 9

Гильза

Порох не горел. Вернее, горел — но не так, как нужно. Слишком медленно, слишком неравномерно. Давление в стволе нарастало рывками, пуля шла криво, гильзу раздувало. Из десяти выстрелов три давали осечку, два разрыв капсюля, один застревание в патроннике. Четыре оставшихся летели куда-то в сторону мишени, но попадали только два.

Костин