Роковой год - Роман Смирнов

— Герр Мюллер.

— Карл. Присаживайтесь.

Вебер сел рядом, развернул газету — «Правда», четыре дня назад, — и положил на колени. Со стороны выглядело так, будто два знакомых читают прессу и обмениваются мнениями о погоде.

— Как съездили? — спросил Рихтер.

— Хорошо. Познавательно.

— Рассказывайте.

Вебер рассказывал почти час.

Он начал с вокзала, маленький город, провинциальный, ничего особенного. Гостиница, в которой портрет Сталина висел даже в туалете. Завод — огромный, три тысячи человек, три смены, работа кипит. Охрана на проходной, молодой сопровождающий по имени Саша, который старательно уводил его от всего интересного.

— Двери с вооружённой охраной, — говорил Вебер, глядя в газету. — Участки, огороженные ширмами. Люди, которые заходят туда и выходят с озабоченными лицами.

— Вы что-нибудь видели конкретное?

— Нет. Но я слышал.

Он рассказал о столовой, о седоусом инженере, который проболтался о Симонове. Потом о пивной, о разговоре рабочих, о «чём-то среднем» между винтовкой и автоматом, о новом калибре.

— Они говорили об этом открыто?

— Не то чтобы открыто. Понизив голос, оглядываясь. Но говорили. Видимо, на заводе это секрет Полишинеля* — все знают, никто не говорит вслух, но в пивной после третьей кружки язык развязывается.

(Выражение «секрет Полишинеля» появилось в конце XVI века на сцене ярмарочного театра Франции.)

Рихтер слушал, не перебивая. В голове складывалась картина.

— Имя, — сказал он. — Вы уверены в имени?

— Симонов. Да, уверены. Его упоминали несколько раз, в разных контекстах. Конструктор, работает над чем-то новым, не выходит из цеха, жена плачет. — Вебер позволил себе тень улыбки. — Русские любят драматизировать.

— Это всё?

— Почти. Ещё одна деталь. — Вебер перевернул страницу газеты, не глядя на текст. — В последний день, когда я уезжал, женщина на стойке гостиницы сказала что-то странное. «Приезжайте ещё». Обычная вежливость, но интонация… Мне показалось, что она знает, зачем я приезжал.

— Показалось?

— Может быть. Может быть, паранойя. Но в этой стране паранойя признак здравого смысла.

Рихтер кивнул. Он понимал, о чём говорит Вебер. В Москве было невозможно знать наверняка, следят за тобой или нет. НКВД было везде и нигде, как воздух, как давление, которое ощущаешь, но не можешь измерить.

— Вас не остановили? Не задержали?

— Нет. Командировка прошла штатно. Я даже получил благодарность от местного начальства за консультации по станкам. — Вебер сложил газету. — Если за мной следили, то очень хорошо.

— Или не следили вообще.

— Или так.

Они помолчали. Мимо прошла женщина с коляской, колёса скрипели по мокрому снегу. Ребёнок внутри спал, укрытый одеялом.

— Что вы собираетесь делать с этим? — спросил Вебер.

— Написать отчёт. Отправить в Берлин.

— И?

— И ждать. Как всегда.

После ухода Вебера, Рихтер ещё полчаса сидел на скамейке.

Он думал о том, что услышал. Симонов. Новый калибр. Проект на самом верху. Всё сходилось — информация от Лебедева, запрос из Берлина, теперь это. Три источника, три подтверждения. Достаточно, чтобы написать серьёзный отчёт. Но достаточно ли, чтобы Берлин обратил внимание? Он встал, прошёлся по аллее. Ноги затекли от долгого сидения, холод пробрался под пальто. Пора было возвращаться.

В посольство он пришёл к пяти. Поднялся к себе в кабинет, зажёг лампу, сел за стол. Достал чистый лист бумаги и начал писать. Отчёт получался длинным. Он начал с предыстории — запрос из Берлина, потеря контакта Лебедева, решение отправить Вебера. Потом детали поездки: завод, охрана, закрытые участки. Разговоры с инженерами, слухи в пивной, имя Симонова. И наконец выводы.

Выводы он формулировал осторожно, взвешивая каждое слово. Не «русские создают новое оружие», а «имеются основания полагать». Не «это изменит баланс сил», а «может представлять интерес». Язык разведки — язык предположений и оговорок, в котором категоричность считается дурным тоном.

Он писал:

'По совокупности данных, на заводе № 2 в Коврове ведётся разработка нового образца стрелкового оружия под патрон промежуточного калибра (между винтовочным и пистолетным). Проект носит секретный характер и, по непроверенным данным, курируется на высшем уровне.

Конструктор — Симонов С. Г., ранее известный по работе над автоматической винтовкой АВС-36. Сроки и этап разработки неизвестны. Однако интенсивность работы указывает на высокий приоритет проекта.

Он перечитал написанное, поправил несколько фраз, переписал набело. Запечатал в конверт, пометил грифом секретности. Завтра отправит дипломатической почтой. Через неделю — ответ. Или через две. Или вообще никакого ответа, только сухая отписка «принято к сведению».

Он положил конверт в сейф и вышел из кабинета. В коридоре его ждал Хассель. Первый секретарь стоял у окна, делая вид, что любуется видом на переулок. При появлении Рихтера обернулся, улыбнулся.

— А, герр Рихтер. Работаете в воскресенье? Похвальное усердие.

— У меня много дел.

— Не сомневаюсь. — Хассель подошёл ближе, понизив голос. — Я слышал, вы отправляли кого-то в командировку. В провинцию. По делам, не связанным с вашими прямыми обязанностями. Рихтер почувствовал, как внутри что-то напряглось.

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Нет? — Хассель склонил голову набок, как любопытная птица. — Странно. Мне показалось, что вы в последнее время проявляете… как бы это сказать… инициативу. Инициативу, которая выходит за рамки ваших полномочий.

— Моя инициатива согласована с Берлином.

— Разумеется. Всё всегда согласовано с Берлином. — Хассель снова улыбнулся, но глаза его оставались холодными. — Я просто хочу напомнить, герр Рихтер, что мы работаем в команде. И в команде принято делиться информацией. Особенно когда эта информация касается вопросов безопасности рейха.

— Когда у меня будет что-то, чем стоит делиться, я непременно вас проинформирую.

— Буду ждать с нетерпением.

Хассель отступил, давая дорогу. Рихтер прошёл мимо, чувствуя его взгляд на своей спине. У лестницы обернулся — Хассель всё ещё стоял у окна, всё ещё смотрел.

Доклад 2 часть.

Вечером Рихтер сидел в своей комнате и пил коньяк. Комната была маленькой — кровать, шкаф, стол, стул. Окно выходило во двор, где днём играли дети посольских сотрудников. Сейчас двор был пуст, только снег блестел в свете фонаря. Он думал о Хасселе. Партийный надзиратель всегда был помехой, но раньше он ограничивался общим надзором — проверял почту, посещал собрания, писал отчёты о моральном духе персонала. Теперь он лез глубже. Откуда он узнал о командировке Вебера? Кто-то из охраны? Или сам Вебер проговорился где-то, с кем-то?

Неважно. Важно то, что Хассель будет копать дальше.

Рихтер отпил коньяку, поморщился. Он устал. Устал от двойной игры, от постоянного напряжения, от ощущения, что враги повсюду — и снаружи, и внутри.

За стеклом — Москва. Огромный город, миллионы людей, каждый со своими секретами. Город, который он пытался