Роковой год - Роман Смирнов

Смотрит на серые стены, на пустые оконные проёмы, на мужика в ватнике, который строит дом, где будут жить семьи с детьми. Обычный дом. Обычные люди. Обычная жизнь, которая идёт своим чередом, несмотря ни на что.

Через полгода начнётся война. Он это знал. Не верил, не предполагал, а знал, как знают дату собственного дня рождения. Немцы ударят летом, скорее всего в июне. Танковые клинья, самолёты, миллионы солдат. Линия фронта покатится на восток, и вместе с ней — горе, смерть, разрушение.

Доживёт ли этот дом до зимы сорок первого? Успеют ли люди въехать, обжиться, повесить занавески на окна, поставить герань на подоконник? Или через полгода здесь будут руины, воронки от бомб, обгорелые стены? Хочется надеяться, что он сделал всё чтобы не допустить подобного.

— Товарищ Сталин?

Он очнулся. Нефёдов стоял рядом, смотрел с беспокойством.

— Задумался, — сказал Сталин. — Показывайте дальше.

На третьем этаже работала бригада, человек десять, все в ватниках и валенках, с красными от холода лицами. Они укладывали внутренние перегородки, отделяя будущие комнаты друг от друга. Кирпич, раствор, мастерок, снова кирпич. Ритмичная, монотонная работа, от которой к концу дня болит спина и немеют пальцы.

При появлении Сталина все замерли. Один, помоложе, лет двадцати пяти, выронил мастерок — тот звякнул о кирпичи и покатился к ногам Сталина. Парень побледнел.

Сталин наклонился, поднял мастерок, протянул ему.

— Держи крепче.

Парень взял инструмент, не говоря ни слова. Рука у него дрожала.

— Как зовут? — спросил Сталин.

— К-кольцов. Андрей. Андрей Кольцов.

— Давно на стройке?

— С… с октября. Четвёртый месяц.

— Нравится работа?

Кольцов моргнул. Вопрос, видимо, показался ему странным — или опасным. Он покосился на Нефёдова, как бы спрашивая разрешения ответить.

— Отвечай, — сказал Нефёдов. — Товарищ Сталин спрашивает.

— Нравится, — сказал Кольцов. — Да. Нравится. Строить — это… это хорошо. Видишь результат. Вот стена, ты её сам сложил, своими руками. Это… это правильно.

Сталин кивнул.

— Откуда сам?

— Из Рязани.

— Семья есть?

— Жена. И дочка, маленькая ещё, три года. Они в Рязани остались, я им деньги шлю.

— Скучаешь?

Кольцов снова моргнул. Этот вопрос был ещё страннее предыдущего.

— Скучаю, — признался он. — Но что делать? Надо работать. Вот дом достроим, может, квартиру дадут. Тогда их сюда перевезу.

— Квартиру обещали?

Парень посмотрел на Нефёдова. Тот кашлянул.

— Обещали тем, кто с начала стройки и до конца. Кто не уйдёт, не сбежит. Но это от района зависит, не от нас.

Сталин запомнил. Потом, в машине, запишет. Или просто скажет Власику тот запомнит.

Он посмотрел на остальных рабочих. Они стояли, не двигаясь, как статуи. Кто-то смотрел на него, кто-то — в пол. Один, постарше, с седой щетиной и шрамом через всю щёку, смотрел прямо, без страха и без подобострастия. Просто смотрел.

— Продолжайте работу, — сказал Сталин. — Не буду мешать.

Они не пошевелились. Он понимал не смогут работать, пока он здесь. Руки не будут слушаться, кирпич ляжет криво, раствор прольётся. Так устроен человек. Но сказать надо было хотя бы для проформы.

Пошёл дальше, к лестнице на четвёртый этаж. На четвёртом было пусто. Только ветер, только снег, задувающий в оконные проёмы, только голые стены, уходящие вверх к небу, которое здесь, наверху, казалось ближе и серее. Пятый этаж был ещё не достроен — вместо потолка над головой торчали балки перекрытия, между ними проглядывали облака.

— Здесь пока не работаем, — сказал Нефёдов. — Четвёртый этаж закончим, тогда перейдём на пятый.

Сталин подошёл к окну. Отсюда видна была вся стройка — площадка, бытовки, забор, а за забором — бараки, дорога, поле, лес вдали. Москва лежала где-то на востоке, скрытая дымкой и расстоянием. Здесь её не было. Здесь был другой мир — тихий, медленный, занятый своими делами.

— Сколько лет строите? — спросил он, не оборачиваясь.

— Двадцать три, — ответил Нефёдов. — С восемнадцатого года. Начинал в Питере, после гражданской перебрался в Москву. С тех пор и строю.

— Что строили?

— Всё. Заводы, школы, больницы. Жильё последние десять лет, в основном. Бараки сначала, теперь вот дома.

— Разница большая?

Нефёдов подошёл, встал рядом.

— Большая, — сказал он. — Барак это времянка. Стены тонкие, крыша течёт, зимой холодно, летом жарко. Люди живут, но не живут — существуют. А дом это другое. Дом это надолго. Внуки будут жить в этих квартирах, правнуки. Если, конечно, построим нормально.

— А строите нормально?

Прораб помолчал.

— Стараемся. Кирпич хороший, раствор по рецептуре. Халтурить не даю. Но… — Он запнулся.

— Но?

— Всё на скорость делается. План, сроки, отчётность. Иногда хочется сказать: дайте ещё месяц, сделаем лучше. А нельзя. Месяц — это отставание, отставание — это выговор, выговор — это… ну, вы понимаете.

Сталин понимал. Система, которую он сам строил или которую построили до него, а он унаследовал и не сумел изменить. Выговор, увольнение, арест. Люди боялись не успеть, боялись отстать, боялись показаться нелояльными. И от страха делали быстро, но плохо. Или быстро и хорошо, но надрываясь, сжигая себя.

Он знал это. Знал и не знал, что с этим делать. Можно издать приказ: не торопить, давать время, не наказывать за разумное отставание. Приказ дойдёт до исполнителей, исполнители перепугаются — новый приказ, что-то затевают! — и станут ещё больше торопить, ещё больше бояться.

Система была больше него. Даже сейчас, когда он сидел на самом верху, он не мог её изменить одним движением. Только медленно, по частям.

— Пётр Степанович, — сказал он, — если бы вам дали месяц, что бы вы сделали иначе?

— Крышу бы по-другому делал. Сейчас шифер будем класть, а он хрупкий, бьётся от ветра. Лучше бы черепицу, но черепица — дефицит, её на важные объекты дают, не на жильё. А шифер через пять лет менять придётся.

— Пишите мне, — сказал Сталин. — Напрямую.

Он достал из кармана блокнот, написал несколько слов, вырвал листок, протянул Нефёдову. Тот взял, посмотрел, спрятал в карман ватника.

— Это… это можно?

— Можно. Я разрешаю. Если что-то важное — пишите. Если вам не отвечают или отвечают глупости — пишите. Я прочитаю.

Нефёдов молчал. На лице его отражалась борьба.

— Спасибо, — сказал он наконец. — Спасибо, товарищ Сталин.

— Не за что благодарить. Это ваша работа строить. Моя помогать. Иногда у меня не получается, но я стараюсь.

Они спустились вниз. На площадке ничего не изменилось те же люди, те же кучи песка и штабеля досок, тот же скелет здания, торчащий над крышами бараков. Но что-то в воздухе было другое. Рабочие смотрели иначе. Некоторые даже улыбались, осторожно, одними уголками губ.

В машине Власик молчал. Водитель тоже. Они ехали по Можайскому шоссе обратно в