Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

настоятель, я остаюсь чрезвычайно довольна как исходом инспекции, так и… тем духом практической христианской заботы, который я наблюдала сегодня. Прошу вас подготовить для моего Общества краткую записку о ваших методах улучшения санитарного состояния и снижения заболеваемости среди воспитанников. Уверена, этот опыт заслуживает внимания и других попечительских заведений.

Настоятель просиял так, что, казалось, у него засветился подрясник. Записка для Общества. Это не просто похвала — это документ. Бумага с печатью. Строчка в годовом отчете. Шаг к переводу, к повышению, к тому самому заветному приходу на Васильевском, о котором он, как я знал из подслушанных разговоров, мечтал уже третий год.

— Непременно, ваше сиятельство! — он поклонился так низко, что коснулся подбородком пуговицы на рясе. — Все будет подготовлено в лучшем виде, со всем тщанием!

— И еще, — Анна Дмитриевна снова посмотрела на меня.

Она опять на мгновение замолчала и с легким удивлением скользнула взглядом по моим рукам. Тощие, исцарапанные руки четырнадцатилетнего сироты, которые всего лишь минуту назад двигались, так, словно точно знали, что делают: четко, уверенно, профессионально. Она видела это собственными глазами. И не могла объяснить.

— Афанасию, — она произнесла его имя с той особой мягкостью, которую обычно скрывала за деловым тоном, — потребуется, я полагаю, дальнейшее наблюдение. Ты сможешь приготовить для него отвар, который предотвратит повторение приступа? И дать наставления?

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — я поклонился. Тот же неловкий, приютский полупоклон. — Приготовлю к завтрашнему вечеру и отцу настоятелю предоставлю. Для передачи.

Последние два слова — «для передачи» — я выделил особо, чтобы все поняли: мальчик знает свое место. Мальчик действует через начальство. Мальчик не лезет вперед.

На лице Анны Дмитриевны промелькнуло выражение, которое я не сразу распознал. Что-то среднее между одобрением и… тревогой? Нет… Скорее, озадаченностью. Тихая, подспудная озадаченность человека, который видит знакомый узор в незнакомой мозаике, но не может собрать полную картинку.

— Отлично, — сказала она. И улыбнулась.

Это была не светская улыбка. Не та дежурная и фарфоровая маска, предназначенная для гостиных и приемов. Это была живая, усталая, чуть неровная улыбка женщины, которая пережила очень плохие полчаса и получила неожиданную передышку. Ее глаза на мгновение потеплели — по-настоящему потеплели, так, как я помнил по тем далеким вечерам у камина, когда она откладывала вышивание и слушала, как мы с Владимиром спорили о будущем эфирной энергетики.

— Благодарю вас обоих, — она кивнула мне и настоятелю. — До свидания.

Она развернулась и пошла к карете. Походка у нее была ровная и прямая, но я заметил, как ее правая рука легла на перила крыльца чуть тяжелее, чем следовало. Ноги ее держали крепко, но внутри — я это отчетливо чувствовал — все еще трепетало.

У кареты она остановилась. Афанасий сидел на подножке, бледный, с кирпичом на пояснице, и смотрел на нее виноватыми глазами старого пса, который подвел хозяйку.

— Барыня… — начал он. — Простите, Христа ради… — Он закряхтел, с трудом поднялся и сделал шаг в сторону.

— Молчи, — тихо произнесла Анна Дмитриевна. Коротко, почти резко. Но ее рука, та, которая без перчатки, легла ему на плечо и сочувственно сжала. Одно простое прикосновение. Которое значило больше, чем тысяча слов.

Секретарь, опомнившийся наконец, засуетился вокруг кареты. Из приюта вывели послушника — рослого, крепкого парня, который умел обращаться с лошадьми — и усадили на козлы вместо кучера. Самого же Афанасия с бережной осторожностью подсадили и устроили внутри кареты, обложив подушками. Он все еще прижимал кирпич к пояснице и, казалось, не собирался с ним расставаться.

Анна Дмитриевна, прежде чем забраться в карету, обернулась. В последний раз. Ее взгляд скользнул по зданию приюта, крыльцу, подобострастно улыбающемуся настоятелю и остановился на мне.

Я стоял на своем месте — у стены, в тени, на полшага позади всех. Там, где стоят те, кого обычно не замечают.

Но она заметила. Теперь уже точно.

Ее взгляд задержался на мне на секунду дольше, чем полагалось. Сосредоточенный, ищущий, с тем странным выражением, которое бывает у человека, пытающегося вспомнить мелодию, услышанную во сне. Она не нашла. Да и не могла найти — потому что искомое пряталось за лицом, которого она никогда не видела.

Потом она отвернулась и села в карету. Дверца закрылась. Послушник тронул вожжи. Гнедые фыркнули и двинулись вперед. Колеса гулко загрохотали по булыжнику приютского двора.

Я смотрел, как карета скрывается за воротами приюта. Пыль, поднятая колесами, медленно оседала на булыжник.

Я стоял у стены и чувствовал, как маска Лиса, которую я держал на лице последние полчаса, становится невыносимо тяжелой.

Анна Дмитриевна.

Чай с незабудками. Смех в гостиной. «Константин Андреевич, вы опять перевернули всю беседу с ног на голову. И как мне теперь прикажете вести себя с графом Гурьевым?»

Я сжал кулаки. Ногти впились в ладони.

Постоял так с полминуты. Потом медленно разжал. Осторожно, словно размыкая цепь конденсатора, чтобы избежать эфирного удара.

Хватит. Не сейчас. Не здесь.

За моей спиной раздались шаги. Настоятель. Я обернулся. Он стоял возле крыльца и смотрел на меня. Но не как раньше — не с опаской и не с раздражением. По-новому. В его глазах я увидел знакомое выражение, свойственное людям, которые внезапно обнаруживают рядом с собой инструмент, о существовании которого раньше не подозревали.

— Лис, — неторопливо произнес он. И голос его звучал почти мягко. — Зайди ко мне. Вечером. После ужина. Поговорим… о записке. Для Общества.

Я склонил голову.

— Слушаюсь, батюшка.

Он кивнул и ушел внутрь. Я остался во дворе. Один, если не считать Мыши, которая по-прежнему стояла у колодца и смотрела на меня своим серым, внимательным взглядом.

Она ничего не спросила. Она никогда не спрашивала лишнего.

Но по тому, как она наклонила голову — чуть вбок, как любопытная птица, — я понял: она видела слишком много. Не все, но достаточно, чтобы сделать определенные выводы. Видела, как изменилось мое лицо, когда карета отъезжала от крыльца. Видела, как дрогнули мои руки — всего лишь на одну секунду, не больше, — когда Анна Дмитриевна в последний раз взглянула на меня.

Мышь видела слишком много. Это было проблемой. Или же… преимуществом. До конца я еще не решил.

— Иди на кухню, — подойдя к ней, тихо произнес я. — Помоги Фросе. И скажи ей спасибо. За кирпичи.

Мышь молча кивнула и ушла. Ни единого слова, ни малейшего вопроса из тех, что теснились внутри