Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Я сделал шаг назад. Легкий полупоклон — не дворянский, а тот неловкий, приютский, которому учат розгой. А потом подбородком — едва заметно — указал в сторону настоятеля.

— Лис, ваше сиятельство. А служил я, как отец настоятель благословил.

Тихо. Смиренно. И — «как отец настоятель благословил» — отчетливо, ясно, так, чтобы каждое слово долетело до крыльца.

Я бросил мяч на сторону настоятеля. Теперь посмотрим, поймает ли.

Анна Дмитриевна чуть приподняла бровь. И медленно, с тем выражением, которое я когда-то называл про себя «орловским прищуром», повернулась к настоятелю.

Тот стоял на крыльце, и я видел, как в его голове со скрипом проворачиваются шестерни. Паника еще не ушла, но поверх нее — как масло поверх воды — уже всплывало другое: возможность. Мальчишка не подставил его. Мальчишка сказал «благословил». Мальчишка приписал ему, настоятелю, все, что только что здесь произошло.

Он поймал. Настоятель поймал брошенный мной мяч. И это значит, что скоро в моей жизни могут произойти ощутимые перемены. Я склонил голову пониже, чтобы скрыть промелькнувшую на лице торжествующую улыбку.

Глава 7

— Да-да, ваше сиятельство, — заговорил настоятель, и голос его тут же окреп, как у актера, наконец-то вспомнившего роль.

Он сошел с крыльца на одну ступень, ровно настолько, чтобы оказаться ближе к Анне Дмитриевне, но не ниже ее. Безупречная геометрия подобострастия.

— Мальчик у нас смышленый, руки золотые. Видя его усердие и… и сострадание к страждущим, я благословил его заняться приютским огородом да травами полезными для пользы вверенных мне сирот.

Он набирал ход, как локомотив — тяжело, но неудержимо.

— Старинные лечебники из нашей скромной библиотеки ему в руки попались — и вот, приноравливает знания на деле, под моим, конечно, присмотром. Я, знаете ли, ваше сиятельство, всегда полагал, что истинное христианское воспитание должно сочетать молитву с практическим умением…

Он мог бы продолжать еще долго — я знал его способность плести тягучую словесную паутину, — но Анна Дмитриевна перебила. Мягко, однако с той неумолимостью, которая свойственна людям, привыкшим, что их слушают.

— И слова эти… — она посмотрела на меня, потом снова на настоятеля. — «Проток», «мускулатура». Тоже из лечебников?

Вот оно. Я ждал этого вопроса. Ждал и боялся — потому что именно здесь маска могла слегка приоткрыть истинное лицо. «Проток» и «мускулатура» — не из лечебников. Во всяком случае, не из тех, что мог найти приютский мальчишка в пыльной библиотеке при церкви. Эти слова — из анатомических атласов, из лекций профессоров, из разговоров с полковыми хирургами за рюмкой водки после тяжелых сражений.

Слова, которые в следующую секунду сами выскочили из меня были привычными и родными, как собственное имя.

Я склонил голову чуть ниже и изобразил смущение. Это нетрудно сделать, когда тебе четырнадцать и на тебе поношенная и грязная приютская рубаха.

— В анатомических атласах у отца настоятеля так написано было, ваше сиятельство, — сказал я тоном старательного ученика, отвечающего урок. — Про то, как внутри все устроено. Там картинки были, с подписями. Я запомнил.

Просто. Скромно. Правдоподобно. Дети запоминают странные вещи — все это знают. Но при этом несколько необычно. Я осознанно добавил точное название типа медицинского пособия, из которого, якобы, взял нужную мне информацию. И я был почти уверен, что графиня знает — таких трудов просто не может быть ни в приютской, ни в личной библиотеке мелкого духовного сановника, который, к тому же, повел себя так малодушно при виде страдающего человека.

Анна Дмитриевна помолчала. Секунду. Две. Я чувствовал на себе ее взгляд — не поверхностный, светский, а тот, другой, глубокий, который я помнил по вечерам в ее салоне, когда она слушала спор и вдруг задавала вопрос, от которого оба спорщика замолкали.

Потом она кивнула. Чуть-чуть, почти незаметно. Приняла объяснение. Или сделала вид, что приняла. С Анной Дмитриевной никогда нельзя было знать наверняка.

— Понимаю, — сказала она и повернулась к настоятелю. — Отец настоятель, вы проявляете похвальную заботу о воспитании и полезных навыках ваших подопечных. Это достойно… всяческого уважения.

Она произнесла это без видимой иронии. На деле же — с такой тонкой иронией, что различить ее мог только тот, кто знал Анну Дмитриевну двадцать лет. Я различил. Настоятель — нет.

Он расцвел. Не улыбнулся, а именно расцвел, как герань на подоконнике, которую наконец полили.

— Стараемся, ваше сиятельство. Как можем-с. Все для блага вверенных нам душ, во славу Божию и по заветам нашего милосердного…

— Ты сказал, что и другим здесь помогаешь? — Анна Дмитриевна вновь обратилась ко мне, и настоятель осекся на полуслове, безропотно уступив ей право голоса. — Лечишь?

Я позволил себе поднять глаза. На одну секунду. Встретить ее взгляд и тут же опустить, как смущенный мальчишка, не привыкший к вниманию господ. Одна секунда, но за эту секунду я увидел все. Новые морщинки. Прядь седых волос. Тени под скулами, которых раньше не было: графиня похудела, хотя, казалось, ей худеть было уже некуда. И глаза. В них вновь разгоралось то пристальное, изучающее внимание, которое она когда-то направляла на чертежи эфирных батарей, разложенные на ее чайном столике.

Она смотрела на меня и что-то искала. Сама пока точно не зная, что.

— Травки завариваю, ваше сиятельство, — ответил я, опустив глаза. — Кому от кашля, кому от ран… Чтоб, значит, меньше болели и порядок в приюте был. Отец настоятель наказывал за чистотой смотреть.

Снова его имя. Снова перевод стрелок. Я делал это не из подлости и не из расчета. Нет, лукавлю — все-таки из расчета тоже. Но главное — я строил каркас. Каждое упоминание настоятеля привязывало мою деятельность к его авторитету, делало ее легитимной, одобренной сверху. А его, в свою очередь, привязывало ко мне. Потому что теперь, после этих слов, произнесенных при благотворительнице, он не мог отречься от моих «лекарств», не отрекшись от собственного «мудрого руководства».

Анна Дмитриевна кивнула. На ее лице — впервые за время нашего разговора — мелькнуло нечто живое. Это была еще не улыбка, но уже некая ее тень. И что-то еще… Одобрение? Интерес? Или то самое беспокойное, неуловимое смятение, которое я заметил минуту назад?

— Прекрасно, — сказала она. — Очень разумно.

Она повернулась к настоятелю, и ее голос обрел ту деловую, чуть суховатую интонацию, которую я помнил по ее разговорам с управляющим имением: вежливо, но непреклонно.

— Отец