Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Глава 8

Кабинет настоятеля вечером выглядел иначе.

Днем это была казенная контора — стол, заваленный бумагами, шкаф с книгами, образа в углу, запах сургуча и свечного нагара. Место, где принимались решения и раздавались указания. Место, куда вызывали для серьезных разговоров.

Вечером, когда приют затихал и за окнами синели отголоски белых ночей, кабинет становился чем-то другим. Настоятель зажигал не казенную сальную свечу, а собственную, восковую, хорошую, из тех, что ему присылали от кого-то из благодарных прихожан. Он предпочитал пользоваться свечами, а не эфирными светильниками. Водрузив ее на вычурный подсвечник, он снимал верхнюю рясу и оставался в подряснике, расстегнутом у ворота. Доставал из нижнего ящика стола фарфоровую чашку — не приютскую глиняную кружку, а настоящую чашку с блюдцем — и заваривал себе чай.

В такие минуты он переставал быть настоятелем и становился тем, кем был на самом деле: уставшим, немолодым человеком, который попал на эту должность не по призванию, а по стечению обстоятельств и застрял на ней, как застревает телега в колее.

Я постучал ровно в восемь. Три коротких удара — как он любил.

— Войди.

Он сидел за столом, но не на рабочем месте, а сбоку, в кресле у окна. Чашка с чаем стояла на подоконнике, рядом — блюдце с сахаром. Восковая свеча горела на столе, отбрасывая на стены мягкие, пляшущие тени.

— Садись, — он указал на табурет напротив. Не приказал, а именно предложил. Разница в интонации была тонкой, но уловимой. Еще утром он ни слова бы мне не сказал, а заставил бы стоять. А сейчас — «садись». Весьма многообещающе.

Я сел. Сложил руки на коленях. Лицо — почтительное, спокойное, чуть настороженное. Маска послушного воспитанника, который понимает, что вызван не для наказания, но не знает, для чего именно, и на всякий случай готовится к худшему.

Настоятель отпил чаю. Помолчал. Поставил чашку на блюдце. Я ждал. В переговорах — а это были именно переговоры, пусть одна сторона и носила рясу, а другая рваную рубаху — первый, кто заговорит, тот и уступит. Константин Радомирский знал это правило задолго до того, как начал строить реакторы.

— Анна Дмитриевна, — начал, наконец, настоятель, — осталась весьма довольна.

Он произнес это с удовольствием, смакуя каждое слово, словно кусочек сахара, что лежал перед ним на блюдце.

— Весьма, — повторил он. — Записку для Общества просила. О методах, так сказать, санитарного попечения. Это, Лис, большое дело. Очень большое. Ты понимаешь, что это значит?

— Что ваши труды замечены, батюшка, — ответил я.

Он посмотрел на меня. Быстрый, острый взгляд — и тут же отвел глаза. Настоятель был не дурак. Далеко не дурак. Он прекрасно понимал, что фраза «ваши труды» в устах мальчишки, который только что на его глазах поставил диагноз и провел лечение, звучит как тонкая насмешка. Но он также понимал, что я произнес ее без тени иронии — или, по крайней мере, без видимой тени.

— Да, — произнес он осторожно. — Замечены. Именно так.

Пауза. Он снова отпил чаю, собираясь с мыслями. Потом поставил чашку и пристально взглянул на меня.

— Лис. Я должен спросить. И ты ответишь мне честно, потому что от этого зависит… многое. Для тебя — в первую очередь.

Я чуть наклонил голову, показывая, что весь во внимании.

— Откуда ты все это знаешь?

Просто. Без обиняков. Без «лечебников из библиотеки», в которые он сам не верил ни секунды.

Я не ответил сразу. Выдержал паузу — ровно такую, какую выдержал бы подросток, решающий, можно ли довериться взрослому. Три секунды. Четыре. Потом — вздох. Легкий, почти незаметный, как будто я отпускаю что-то, что долго держал.

— Меня подобрал старик, — сказал я. — Давно. Еще до приюта. Когда я жил на улице.

Настоятель слушал. Не перебивал. Это уже хорошо.

— Его звали Михей. Михей Кузьмич. Он был из Сибири — откуда-то с Иртыша, с самого края. Из тех мест, где ханты живут и манси. Он… — я помедлил, делая вид, что подбираю слова, как мальчишка, пытающийся объяснить то, что сам понимает лишь наполовину. — Он знал травы. Не как знахарь или колдун — по-другому. Он говорил, что в каждой травке есть свое вещество. Не дух, не сила, а вещество. Как соль в воде. Как железо в руде. И если знать, какое вещество от чего помогает, и знать, как его из травы достать — варкой, сушкой, настоем, — то можно лечить. Без заговоров, без молитв. Просто с помощью этого знания.

Настоятель чуть нахмурился на словах «без молитв», но промолчал. Я заметил это и продолжил, слегка подправив контекст:

— Он, конечно, Богу молился. Каждое утро и каждый вечер, истово. Но говорил: Господь дал нам разум, чтобы мы понимали Его творения, а не просто кланялись им.

Нахмуренность разгладилась. Хороший ход. Константин Радомирский умел разговаривать с церковниками.

— Он жил один? — спросил настоятель.

— Да. На окраине. За Обводным. Лачуга, огород — вот и все хозяйство. Подбирал таких, как я. Беспризорных. Больных. Калек. Лечил, кормил кашей. А взамен мы ему помогали: воду таскали, дрова кололи, травы собирали, сушили, толкли. Я три года у него прожил. Может, чуть больше — я особо и не считал.

— И он тебя учил? — в голосе настоятеля прозвучало не недоверие, а, скорее, любопытство. Живое, человеческое любопытство.

— Не то, чтобы учил… — я покачал головой, изображая задумчивость. — Скорее — я при нем был. Смотрел, как он работает. Запоминал. Он объяснял, когда спрашивали — но не заставлял. Говорил: кто хочет знать, тот спросит сам. Я спрашивал. Много спрашивал. Иногда он ворчал, что я хуже синицы — клюю и клюю, и никак не отстану.

Тень усмешки скользнула по лицу настоятеля. Совсем легкая. Он узнал в этом описании что-то знакомое — может быть, собственного учителя в семинарии, может быть — собственную молодость, когда вопросов было больше, чем ответов.

— А потом? — спросил он.

— Умер, — ответил я. Коротко. Просто. Как говорят дети о смерти, без обиняков и без пафоса. — Однажды утром не проснулся. Старый был. Я не знаю, сколько ему лет было, но борода до пояса и спина горбом. Лачугу описали за долги. Нас —