Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

Выйдя из-за угла приюта, я увидел все то, что до этого наблюдал из окна, но теперь вблизи, в деталях, которые расстояние милосердно скрадывало.

Афанасий метался. Не в истерике, но в той тихой, сдерживаемой, и оттого еще более жуткой борьбе с болью, когда тело ищет спасения, а разум знает, что спасения нет. Он пробовал выпрямиться, и его тут же скручивало обратно, как пружину. Пробовал лечь, и снова рвался на колени. Дыхание стало свистящим, прерывистым. На губах выступила белая пена.

Секретарь вжался в стену кареты. Настоятель стоял на крыльце, как соляной столп. Анна Дмитриевна замерла на две ступени ниже него, с протянутой рукой, которая так и не нашла, обо что опереться.

Мышь стояла у колодца — маленькая, незаметная, с широко раскрытыми глазами. Она смотрела не на Афанасия. Она смотрела на меня.

Она ждала, когда я начну действовать. И верила, безоговорочно верила, что у меня все получится.

Глава 6

Я спокойно направился к карете.

Никаких резких движений, никакого бега. Побежать — это значит создать ненужную суету, а возможно и спровоцировать панику. А мне надо, чтобы все сейчас успокоились и не мешали. Я шел быстро, но собранно, а мои глаза в это время уже работали — сканировали, анализировали, ставили диагноз.

Поза. Согнут пополам. Рука — на пояснице. Не на животе, не на груди. На пояснице, чуть левее позвоночника. Почечная зона.

Характер боли. Схваткообразный. Накатывает волнами. Я это вижу по тому, как Афанасий вздрагивает. Это не непрерывная агония, а удары, между которыми — секунды относительного затишья. Значит, не воспаление. Воспаление болит постоянно, ровно, тупо. Это колика. Спазм гладкой мускулатуры. Что-то движется по протоку и застревает.

Лицо. Красное, потное. Синевы на губах нет. Отсутствие цианоза — это уже хорошо. Это значит, что дыхательные пути свободны, сердце справляется. Рвоты тоже пока нет.

Камень. Почечный камень. Сместился от тряски по мостовой. Это наиболее вероятный вариант. От него и будем отталкиваться.

Я опустился на одно колено рядом с Афанасием — так, чтобы закрыть его от крыльца, от глаз настоятеля и секретаря. Не для конспирации — для достоинства. Старый солдат не должен корчиться на потеху публике.

— Где болит? — тихо, но твердо спросил я. Точнее, я даже не спросил, а потребовал ответа. Голосом, которым Константин Радомирский разговаривал с ранеными в полевых госпиталях. — Покажи точнее. Отдает в пах? В ногу?

Афанасий поднял на меня мутные, залитые слезами глаза. Мне даже показалось, что он вообще не понял, что перед ним простой приютский мальчишка. Он лишь услышал голос — ровный, властный, компетентный. За этот голос можно было ухватиться, как за спасательный круг во время бури.

— В пах… — выдавил он сквозь стиснутые зубы. — Дерет… как ножом… изнутри…

— Кровь в моче была? Утром или вчера?

Его глаза расширились, но не от боли, а от изумления. Он наконец-то увидел, кто перед ним. Обычный приютский сопляк. А ведет себя, словно полковой лекарь.

— Была… — по инерции прохрипел он. — Малость… Розовая…

Этого было вполне достаточно.

Я обернулся. Фрося уже ковыляла через двор, прижимая к необъятной груди два кирпича, обернутых в посудные полотенца. Мышь стояла там же, у колодца, и ждала. Умница. Она всегда использовала любую возможность быть полезной.

— Фрося — сюда. Клади на землю, рядом.

Фрося повиновалась, бухнув кирпичи у моих ног.

— Мышь! Кружка кипятка и ложка. С кухни. И соль. Щепотку. Бегом! — крикнул я ей.

Мышь сорвалась с места и исчезла. Беззвучная и быстрая, как тень.

Я повернулся обратно к Афанасию. Он тяжело дышал, ожидая следующей волны. И она пришла — через несколько секунд. Его тело выгнулось, по спине прошла судорога, из горла вырвался сиплый, хрипящий стон. Он вцепился в подножку кареты и сжал ее до хруста в суставах.

— Ложись, — отрывисто скомандовал я. — На бок. Правый. Колени к животу. Давай, помогу. — Я знал, когда надо переходить на «ты», чтобы люди тебя слушались.

Я обхватил его за плечи — широкие, тяжелые, мокрые от пота — и потянул на себя, укладывая на землю. Афанасий был в разы тяжелее меня, но боль сделала его послушным. Он завалился на правый бок, подтянул колени, и я почувствовал, как его тело в этой позе слегка расслабилось. Совсем чуть-чуть. На какую-то мизерную крупицу. Но эта крупица сделала свое дело: давление на мочеточник ослабло.

— Так и лежи. Не двигайся. Дыши — медленно, глубоко. Через нос. Считай до четырех на вдохе, до четырех на выдохе. Давай. Раз… два…

Он попробовал. Первый вдох вышел рваным, судорожным. Второй — чуть ровнее. Третий — почти глубокий. Я считал вслух, монотонно, как метроном, и видел, как его скрюченные пальцы медленно и неохотно начинают разжиматься.

— Хорошо. Именно так. Не останавливайся, — кивнул я.

В этот момент вернулась Мышь. В одной руке у нее была кружка кипятка, обернутая тряпицей. В другой — щепотка серой крупной соли и ложка. Мышь протянула обе руки молча, словно ассистентка, подающая хирургический инструмент.

Я бросил соль в кипяток, размешал ложкой. Потом достал из-за пазухи то, что таскал с собой уже несколько дней: маленький узелок из тряпицы — мой неприкосновенный запас трав для всяких экстренных случаев. Развязал. Внутри, помимо всего прочего, — щепотка сушеной ромашки и несколько кусочков толченого корня алтея. Немного. Ровно столько, чтобы хватило на один серьезный случай. Вот этот случай и наступил.

Ромашка полетела в кружку. За ней — алтей. Я прикрыл горловину ладонью, давая хотя бы немного запариться. Потом приказал Мыши непрерывно помешивать готовящийся настой.

Теперь кирпичи.

Я взял первый — тяжелый, горячий даже через полотенце — и приложил к пояснице Афанасия, туда, где его рука давила минуту назад. Прямо через ливрею — ткань была достаточно тонкой, чтобы пропустить жар.

— Держите, — сказал я. — Прижимайте. Крепко.

Его рука — крупная, дрожащая — легла на кирпич и прижала к пояснице. Я подсунул второй кирпич под низ живота, ниже пупка, напротив области, где мочеточник входил в мочевой пузырь.

Тепло. Глубокое, проникающее. Оно делало то, чего не могли сделать ни слова, ни массаж: расслабляло гладкую мускулатуру протока, расширяло его, давало камню пространство для движения. Пусть не сразу. Но давало. Медленно, но верно.

— Пейте, — я забрал у Мыши кружку, и поднес к губам Афанасия. — Маленькими глотками. Не торопитесь.