Алхимик должен умереть! Том 2 - Валерий Юрич

class="p1">Афанасий глотнул горячего солоноватого отвара и поморщился. Потом глотнул еще. Ромашка должна была снять спазм изнутри, алтей же обволакивал стенки протока, а соль восполняла то, что кучер потерял с потом.

Тем временем я положил обе руки ему на поясницу — по сторонам от кирпича — и начал работать.

Я знал — со стороны это выглядело странно: мальчишка-сирота стоит на коленях в пыли и давит большими пальцами на спину взрослого мужчины, словно тесто месит. Но мои пальцы знали то, чего не знал ни один лекарь в округе. Точки. Узлы. Перекрестки нервных путей, от которых мускулатура внутренних органов получала команды — сжаться или расслабиться. Константин Радомирский еще студентом изучал карты в анатомических атласах Императорской медицинской академии, куда его пускали по личному разрешению ректора. Тогда это было просто любопытством. Сейчас стало инструментом.

Я нашел первую точку — между двенадцатым ребром и гребнем подвздошной кости, слева от позвоночника — и надавил. Глубоко, ровно, удерживая давление.

Афанасий дернулся. Втянул воздух.

— Терпите, — сказал я. — Будет неприятно. Потом станет легче.

Я работал молча, методично, переходя от точки к точке. Поясница. Крестец. Косые мышцы живота. Каждое надавливание — как ключ в замке: правильное место, правильная сила, правильное направление. Я чувствовал под пальцами каменные, сведенные спазмом мышцы — и чувствовал, как они поддаются. Не сразу. Не все. Но поддаются.

При этом я продолжал говорить. Частично — для Афанасия, который должен был слышать не столько слова, сколько успокаивающие интонации. Но в основном для тех, кто стоял за моей спиной и наблюдал.

— Камень в почке сдвинулся, — комментировал я ровно, не прекращая работы. — От тряски на мостовой. Он маленький, но острый. Царапает проток, пока движется. Отсюда — боль и кровь. Тепло расширит мускулатуру, травы снимут спазм, камень либо выйдет сам, либо вернется на место, где больше не будет причинять страдания. Главное — не паниковать. Дышать ровно. Пить много теплой воды. Это не смертельно. Это больно, но не смертельно. Это пройдет.

Последние слова — «не смертельно», «пройдет» — я произнес чуть громче. Для нее. Для Анны Дмитриевны, которая стояла сейчас на крыльце и боялась лишний раз вздохнуть.

Прошло пять минут. Семь. Десять.

На двенадцатой минуте дыхание Афанасия изменилось. Свист ушел. Вдохи стали глубже, ровнее, с долгими выдохами — не через стиснутые зубы, а через полуоткрытый рот. Его тело, скрученное до этого в тугой узел, начало распрямляться. Медленно, как разжимается кулак.

На пятнадцатой минуте он разжал челюсти.

— О-ох… — выдохнул он. Длинный, дрожащий, бесконечно усталый выдох, как у человека, который долго нес непосильный груз и наконец сбросил его на землю. — Отпускает…

Я снял руки с его поясницы. Пальцы ныли, но это было привычное, рабочее ощущение.

— Пейте еще, — я снова поднес кружку. — Все допейте. До дна.

Он допил. Руки тряслись, и часть пролилась на ливрею, но он допил. Потом осторожно, очень осторожно, опираясь одной рукой на подножку кареты, а другой — на мое подставленное плечо, приподнялся. Сел. Бледный. Изможденный. С мокрым от пота лицом и красными, воспаленными глазами. Но — живой. Боль, хоть и не до конца, но ушла. Я видел это по его лицу. Где-то глубоко внутри еще тянуло, ныло, беспокоило, но та страшная, скручивающая, лишающая рассудка агония отступила.

— Слава тебе, Господи, — прошептал Афанасий. Голос у него был сиплый, севший. — И тебе, парень… спасибо.

Он посмотрел на меня. В его глазах — мутных, усталых, еще не вполне вернувшихся из того места, куда загоняет человека настоящая боль, — стояла такая простая, такая бесхитростная благодарность, что я на мгновение отвел взгляд.

— Вставать пока не нужно, — предупредил я, возвращая себе ровный тон. — Посидите. Кирпичи не убирайте, пусть греют. Через час выпьете еще одну кружку теплой воды. Без соли, просто теплую. И с этого момента — много пить. Но много — это не значит ведро за раз. Регулярно. По кружке. Это важно. Вода промоет проток, и камень выйдет гораздо легче.

Он кивнул, прижимая кирпич к пояснице обеими руками, как ребенок прижимает грелку.

Я поднялся с колен и машинально отряхнул штаны. Жест вышел глупым — грязь на них была такой же неотъемлемой, намертво въевшейся частью ткани, как и нити, из которых эта ткань состояла.

А после этого я обернулся.

Анна Дмитриевна стояла на нижней ступени крыльца. Одна перчатка была снята и нервно комкалась в маленьком кулачке. Другая рука лежала на перилах. Лицо — бледное, неподвижное. Но глаза теперь были другими. Не пустыми. Не потухшими. Сейчас в них отражалось нечто такое, чего я не замечал, наблюдая за ней из окна. Жизнь. Острая, испуганная, благодарная, растерянная, но все-таки жизнь.

Анна Дмитриевна смотрела на меня.

Теперь уже точно на меня, а не сквозь и не мимо.

И в этом взгляде было что-то, от чего мне захотелось отступить. Страх за жизнь Афанасия, сменился смутным узнаванием. Нет, не таким, какого я страшился: она не видела в грязном мальчишке взрослого опытного академика. Но она точно что-то почувствовала. Что-то неуловимое, словно запах духов в пустой комнате. Может быть — интонацию. Может, ту абсолютную, спокойную уверенность, с которой я произносил медицинские термины, словно это были мои ежедневные слова, а не вычитанные из лечебника диковины. Может быть — манеру наклонять голову, слушая пациента.

Она не понимала, что именно ее зацепило. Это было видно по легкой растерянности, промелькнувшей в ее взгляде.

Нас разделяло всего каких-то пять шагов. А вокруг — пыльный двор, запах конского навоза и лекарственных трав, а также звенящая тишина, нарушаемая только глубоким дыханием Афанасия. Пять коротеньких шагов и огромная пропасть времени, которую не перешагнуть, как ни старайся.

— Мальчик, — тихо произнесла она.

Голос у нее был ровный с легкой хрипотцой — следом пережитого страха — на последнем слоге.

— Ты оказал нам неоценимую услугу. Благодарю тебя.

Пауза. Короткая. Но я ее заметил. Она собиралась с мыслями. Графиня Орлова-Чесменская, хозяйка салонов, женщина, привыкшая формулировать фразы точно и быстро, — собиралась с мыслями, глядя на приютского оборванца.

— Как тебя зовут?

Я не поднял глаз. Это стоило мне гигантских усилий, которых, к сожалению, она не могла оценить. Не поднять глаза на женщину, которую ты знаешь двадцать лет. Которая наливала тебе чай из фарфорового чайника с незабудками и смеялась над твоими каламбурами. Не поднять глаза и ответить голосом забитого мальчишки, а