Цвет из иных времен - Майкл Ши

у нас показания. Обман наш заключался по большому счету в опущении определенных фактов: я ничего не сказал молодому помощнику о последнем разговоре с Хармсом, а про «Бесстрашную» мы сообщили только то, что видели, как она вылетела на мель, пока сами спешили к пирсу рейнджеров, и да, мы были уверены, что вид у ее владельцев в то утро был неважный. Одним словом, сделали все возможное, чтобы подтолкнуть власти к обнаружению ужасного крушения, не упоминая о немыслимых явлениях или гуманной, но незаконной эвтаназии.

Мы настойчиво подчеркивали факт загрязнения озера – это в свою очередь задело Ньюджента, и он принялся возражать, но препирательства между нами привели к благоприятному результату: у помощника шерифа лопнуло терпение и он, поспешно записав показания, отправил нас восвояси. Такое рассеянное отношение к работе имело очевидную причину. Разговоры диспетчера с офицерами на выезде, транслировавшиеся через динамик на стене, свидетельствовали о непривычно высоком показателе аварий и беспорядков в разных районах округа.

Я не претендую на звание эксперта криминологии, но два убийства-самоубийства, в отчаянии совершенные главами семей в разных городах в один и тот же день, – тревожная закономерность. Один из случаев был многим чудовищней других: беременная мать накачала детей снотворным, облила их и комнату бензином, а затем подожгла. Помощник шерифа, к нашему удивлению, не обратил на сообщение внимания; бесконечный поток известий об авариях на шоссе, жестоких стычках в барах, бунте в исправительном учреждении и даже о буйствующей бешеной собаке, – все это он словно слушал вполуха, неохотно, и то лишь для того, чтобы выцепить конкретный запрос, с которым мог помочь.

А вот Ньюджент явно все услышал – и отметил, как жутко это происшествие схоже с нашим. Однако же мысль эта не побудила его допустить, что наше паникерство обосновано, – наоборот, он лишь больше укрепился в своем отрицании. Сдается мне, страх, начавший одолевать его двумя днями ранее, когда случились аварии с автобусами, в тот момент наполнил беднягу до краев. Даже сейчас, вопреки его неоспоримой причастности к последующему неописуемо гнусному злодеянию, я не осуждаю его за жесткую позицию (имею в виду – психологическую). Когда мы закончили давать показания и Эрнст, выяснив у помощника шерифа, что округ берет воду из озера, предположил, что пагубное воздействие воды частично ответственно за бедствия, о которых передавали по радио, Ньюджент яростно заявил:

– Мистер Карлсберг, я сейчас же позвоню начальству, потребую немедленно начать проверку озерной воды и лично вызовусь руководить проведением этой проверки, так что уж поверьте, сэр, мы сделаем все возможное, чтобы разобраться в этой вашей проблеме, поэтому хватит сыпать обвинениями на парковые службы мне в лицо, говорить, что именно они виноваты в загрязнении или в чем там еще, и дождитесь, пожалуйста, достоверной информации, прежде чем сеять панику, – дела и без того плохи.

За этим колоссальным предложением последовали и другие, и мы с Эрнстом одним взглядом договорились больше не упорствовать – никакого результата, кроме как незначительных действий и так уже перегруженной полиции, это бы не принесло – а бросить силы на выведывание у Шэрон Хармс информации о новом Враге. Мы прервали тираду Ньюджента, поблагодарив его за помощь, и согласились передать мисс Хармс сообщение от помощника шерифа о том, что вскрытие брата, вероятно, состоится только через несколько дней, поэтому отдать его сразу не смогут. Затем мы предоставили слугам общественного блага действовать по своему усмотрению и ушли.

Теперь же, разглядывая творчество мисс Хармс, я ощутил приближение новых, еще более пугающих открытий. За ласковым терпением, с которым она переносила внимательный осмотр работ, таилось беспокойство, словно женщина ждала продолжения некоего неотложного дела, затянувшегося на неопределенный срок. Картины же не только приводили в восхищение искусной техникой, но и намекали на пугающе широкую осведомленность о сверхреальном – что, как бы зловеще это ни звучало, и было целью нашего визита. Мотивы преимущественно были мифические: символические монстры, фантастические пейзажи, массовые ритуалы, передаваемые загадочными красноречивыми жестами и атмосферой, гигантские города с причудливой архитектурой, сцены сражений грубых армий под инопланетными небесами. Ни один приверженец толкования человеческих снов – кем мы с Эрнстом, помимо прочего, и являлись – не смог бы оторвать взгляда от этих полотен.

А когда мы, наконец, обуздали себя и устроились на диване, с которого мисс Хармс согнала не менее четырех кошек, – что же, тогда наши взгляды притянула еще одна картина, да с такой силой, что мы снова вскочили на ноги. Ночной сельский пейзаж: дом, сарай и колодец на фоне голых деревьев фруктового сада. Деревья эти принимали кривые, неприятного вида крученые позы, и любому стало бы понятно: они извиваются, и движение это не может вызвать ни один земной ветер. Однако помимо этой зловещей детали на холсте вырисовывался еще более поразительный и леденящий душу элемент, общий для деревьев, дома, сарая и колодца, а именно – слабое гало, полихроматическая испарина, очерчивающая все до последней детали.

Для этого адского сияния использовались, разумеется, земные цвета, но смешанные в совершенно чуждый спектр – желчный, свинцовый и в то же время испещренный тайными, мерзкими оттенками жуткой радуги. Рисунок являл собой венец призрачной недосказанности. Я повернулся к мисс Хармс и, боюсь, сказал с изрядной долей драматизма:

– Мадам, эта картина – не только показатель вашего мастерства, но и свидетельство здравости нашего рассудка. Страшное доказательство. Блеск, который вы запечатлели – на который намекнули, – именно его мы видели на озере, где встретили вашего брата.

Судя по всему, последние мои слова внесли толику горя в овладевшие мисс Хармс гордость за свои работы и волнение, но в ответ она промолчала; затем ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, и наконец, потерянно улыбнувшись, произнесла невпопад:

– Не хотите чего-нибудь выпить, джентльмены? К сожалению, у меня остались только пиво и бурбон.

Мы не преминули одобрить бурбон и воду. Когда она вернулась с кухни с керамическими кружками, глаза ее раскраснелись пуще прежнего. Мы выпили. Порции бурбона были щедрые. Выпустив долгий вздох, которым обычно заканчиваются слезы, она произнесла:

– Благодарю за похвалу. Соглашусь, прекрасная картина. Боже мой! Подумать только – нашлись люди, кому я могу рассказать. Кто знает, что это – правда. Похоже вышло, верно? Видите, как густо краска лежит на ореоле? Долго корпела, поверьте. Но запомнилось мне все в деталях. На той ферме жил мальчик, мы дружили в детстве, и цвет этот, чем бы он ни был – существом или чумой, – убил его. Поглотил. Я на всю жизнь его запомнила. Почти пять десятков лет хранила память о