Цвет из иных времен - Майкл Ши

уверял, что всегда жил и сейчас продолжает, и ему надо выбраться из леса к широкой воде. Я успокоил его, ушел к себе вниз и забылся – так паршиво стало, что только я лег, как сразу и отключился. Когда проснулся, совсем темно было. Сквозняк с лестницы дул, так я решил, что Арнольд дверь свою открыл. Тишина стояла, и я уж подумал, что сплю и все мне снится. Я поднялся по лестнице. Дверь была открыта, а в комнате – пусто. Не знаю почему, но я не пошел на улицу его искать. А тихо к окну подошел. Медленно и осторожно подошел, выглянул наружу. И увидел Арнольда. Он стоял в воде у пирса, рядом с берегом. И там, в воде, что-то рядом с ним было, на нем, вокруг него. Вцепилось в него, как паук в жука, которого высасывает. Господи, по виду больше всего паука оно напоминало, размером с Арнольда, а цвета такого нигде не найти на Божьей земле! Помоги мне, Господи! Смотрел я на него, не шевелясь, не бросился на помощь, пока не увидел, как он, насытившись, слез с Арнольда и исчез в воде. И все то время, что он не разжимал хватки, Арнольд дрыгался, сопротивлялся, и губы его шевелились, словно он молил – или молился…

После долгого молчания я спросил:

– Как вы затащили его на пирс?

– Затащил на пирс? – От тона Хармса у меня побежали мурашки. – Не затаскивал я его – сам заполз, там я его и нашел, как прибежал.

Снова воцарилось молчание, и я не решался его нарушить. Хармс продолжил:

– Принес бензин. Работал быстро. Он перевернулся на спину и открыл рот, будто сказать что хотел. Язык у него словно орех грецкий был – такой, у которого скорлупу раскалываешь, а он весь черный и сморщенный. Бензин ему в рот попал, и когда он его распробовал, то кивнул, словно поторапливая меня. Когда я понял, что он отошел, бросился бежать. Чертов грузовик был на передаче и съехал с насыпи.

Дорога теперь шла прямо, но нас все еще окружали неосвещенные и дикие пейзажи. Мне показалось, что среди звезд на востоке я увидел занимавшийся рассвет. Когда Хармс снова подал голос, в его тоне слышалась неприятная насмешка.

– Знаете, от чего я умираю, профессор? От глупости. Умираю, потому что полный дурак. Шэрон, сестра моя, говорила быть начеку, всегда. «Следи за цветом», говорила она. У отца ферма была в той самой долине, где сейчас озеро, и семья одна, что дальше в долине жила, вся полегла – то ли отравились, то ли болезнь всех истощила. В тот год я из дома съехал, но, Боже, почему не поверил? Шэрон так настаивала – почему не поверил? Знаете, она меня в рейнджеры и устроила. Лет как тридцать назад, даже больше. Для того чтобы я смотрел, понимаете, следил за цветом. Видит Бог, дурак я такой, смеялся про себя над ней все тридцать с лишним лет, но наблюдал в итоге не зря. Раз вам не все равно, профессор, раз хотите остановить его, поезжайте к ней, поезжайте к сестре, мисс Шэрон Хармс. Она знает, что это за штука. Скажу вам адрес, а вы повторите.

Я охотно согласился. Он так настойчиво требовал меня повторить адрес снова и снова, что я спросил, как он себя чувствует и не боится ли потерять сознание. От призрачного лица, окутанного спальными мешками, донесся лающий смех.

– Потерять сознание, профессор? Спасибо вам за добрые слова, но внутри меня все мертво и прогнило. Чувствую, как все там разжижается и распадается, словно мокрый картон. Все во мне, кроме разума, погибло. Не боюсь я потерять сознание, сэр!

А следом мне в уши ударила громкая вспышка, которую от неожиданности я опознал только через мгновение – то был выстрел из пистолета двадцать второго калибра.

7

Пожилая дама с парой кошек в доме – такой концепт предполагает определенные сопутствующие детали: вышитые одеяла, фотографии, громоздящиеся на каминной полке, запах варящихся заготовок.

Хоть мисс Шэрон Хармс и была пожилой дамой с уймой кошек – с топазовыми и опаловыми глазами, толстых и лоснящихся, апатичных или враждебных, вспрыгивающих на каждый предмет мебели в маленькой гостиной и с них же медленно слезающих, спящих, свернувшись калачиком, – случай она представляла совершенно уникальный. На стенах, малых по общей протяженности, простирался лабиринт из настроений и образов. Наброски, акварели, картины маслом и гравюры покрывали каждый квадратный дюйм. И пахло внутри далеко не варениями. А красками, растворителем, фиксатором; основным тоном были чернила – так сказать, дыхание бодрого ума.

В ней самой тоже чувствовалась жизненная сила. Невысокая и худощавая, а черты лица и само лицо – крупные. С возрастом ее кожа, скорее, подтянулась, чем обвисла, а сильный нос и изящный, слегка выступающий подбородок говорили о властном, но добром характере. Стекла в очках стояли толстые, и все же взгляд у нее был живой и твердый, проницательный.

Мы, не удержавшись, разглядывали многочисленные работы – ведь несмотря на разнообразие тематик и использованных материалов, в них прослеживалась авторская рука – но, пожалуй, мы предались этому занятию, дабы отсрочить болезненный разговор. Мисс Хармс тепло и кратко поблагодарила нас за нескончаемые комплименты – тем не менее вполне заслуженные. Что вкупе с ее общим спокойствием выдавало в ней такого же стоика, как и ее брат, ведь о его самоубийстве я сообщил ей по телефону накануне, и новость наверняка даму потрясла.

Только я начал объяснять произошедшее, как она, дрожащим голосом, остановила меня и угадала симптомы брата, перечислив их с красочной точностью. В заключение сказала:

– Но это не симптомы болезни, профессор. А следы, оставленные убийцей. И убийца живет в озере.

Слова эти еще больше уверили нас, что, по сути, утаив часть информации от Департамента шерифа – откуда я и звонил мисс Хармс, – мы поступили правильно; они также сулили нам потенциальную союзницу, хорошо осведомленную о встретившемся нам кошмаре, и я заволновался пуще прежнего, как бы нас не задержали. Ведь после самоубийства Хармса мы остановились на обочине, и я на пару с Эрнстом придумал чуть менее правдивые показания для властей. Склонность Ньюджента к паническому недоверию явно сквозила в его тираде о «безответственности», даже после того как я объяснил, что никак не мог предугадать действия Хармса.

В любом случае никто не стал подвергать наш рассказ детальной проверке, поскольку в участке остался один-единственный рассеянный помощника шерифа – он и взял