Цвет из иных времен - Майкл Ши

контакта, от нежной пытливой пальпации инопланетной Сущности, инопланетного голода, – вот в чем была виртуозность Лавкрафта; он играл на нитях этой прекрасной, резонирующей паутины страха с непревзойденной ясностью и звучностью.

За чтением проходили часы, душное и влажное небо стягивалось, словно напрягающийся мускул, над широкой шахматной доской крыш с пластиковой черепицей. И по мере того, как тянулся долгий день, кошки мисс Хармс вылезали из щелей дома, неторопливо подходили ближе и присоединялись к нам в беседке, пока я вдруг не поднял глаза и увидел, что повсюду нас окружали гладкие, вялые животные, и большая часть пристально наблюдает за нами зловеще спокойными желтыми глазами. Во взглядах, казалось, сквозило язвительное замечание, и в итоге я, раздосадованный тем, что никак не могу решить, веселит меня наше положение или же безмерно пугает, громко закричал в знак, как надеялся, дружелюбного протеста:

– Мисс Хармс! Прошу! Мы можем поговорить?

Она вышла из дома с той же изящной плавностью, что и кошки. С собой она захватила кухонный стул, уселась на него и, прежде чем заговорить, окинула нас взглядом.

– Мелочи в голову не берите, – сказала она. – Мы были знакомы. Он никогда не скрывал, что в историях его зачастую больше фантазии, чем фактов, а иногда наоборот. Не склонялся ни к тому, ни к другому. Так что не застревайте на неопределенностях, а сосредоточьтесь на общем знаменателе: враги извне. То, что в долине – в озере, – это лишь часть чего-то большего, одного из множества. Одна из разновидностей, но есть и другие. В большее поверить не прошу. Не имею цели убедить вас – хочу лишь раскрыть источник моего единственного условия относительно нашей совместной работы.

– Я думал, ваше единственное условие – полное и непосредственное участие, и мы на него согласились, – возразил Эрнст.

– Суть у них одна, доктор Карлсберг. Когда мы выступим против врага, вы обязаны использовать мое оружие. Разумеется, вы вольны выбрать и собственное. Но обещайте, что сначала воспользуетесь моим – обращаться с ним просто, уверяю. Вы ведь согласны, профессора?

Мы согласились – как я надеюсь, с вежливой поспешностью и теплотой.

– Замечательно, – сказала мисс Хармс и улыбнулась. – Позвольте выразиться как художник – позвольте нарисовать себя для вас. Я знаю, вы думаете или боитесь, что я деревенщина, фанатик – по крайней мере, признаете этот страх, не так ли, джентльмены? Прекрасно. Глубоко вам признательна. Тогда первое, что хочу вам передать, – мои ощущения после той ночи, когда мы с отцом проходили мимо фермы Дэнни. Если кратко – мне было стыдно. Понимаете, когда я стояла на холме и смотрела на ферму Саймсов, я все понимала. Понимала глубже, чем можно выразить словами, что там, на ферме, лежит больной Дэнни, а нечто неродное и неестественное для мира… высасывает из него жизнь. Когда я увидела, как зашевелились деревья, увидела боль в их движении, то сообразила, что же происходило с Дэнни, поняла глубже, чем можно выразить словами. Дэнни мне братом был. Мы всегда помогали друг другу, и вместе ничего не боялись. И я знала, так же четко, как может знать взрослая женщина, – когда стояла с отцом и смотрела вниз на ферму – я знала, что беспомощный Дэнни Саймс лежит внутри, и нечто питается самой его жизнью, питается по собственной прихоти. Я стояла, все понимала, и мне было до смерти страшно, и я не смела сделать ни шагу, чтобы помочь другу, вытащить его из того проклятого места. Отец увел меня, но в глубине души я знала: не будь его рядом, я бы все равно убежала без оглядки. Конечно, джентльмены, для вас это прозвучит весьма по-деревенски, но истинно говорит проповедник: благословенен тот, кто отдаст жизнь за брата своего. И пусть будет проклят тот, кто не станет. Понимаете, что я чувствовала?

На этом вопросе больше всего в ее взгляде трогало смутное, тоскливое, мрачное ожидание, которого нам было не понять. С удовольствием отмечу, что в нас она не встретила того самодовольного предубеждения, которое признает потребность в чести и самоуважении у мужчин, но отрицает оную у женского пола. Должно быть, именно из-за наших теплых заверений глаза мисс Хармс наполнились слезами – а может, причиной была мысль, которую она не без труда высказала следом:

– А теперь я отдала этой твари и Хаззарда. Ведь я помогла ему устроиться на эту работу! Он обещал, что будет бдительным, но в глубине души отказывался верить. Отказывался, я знала! Но разве могла что-нибудь поделать? Простите за чрезмерную сентиментальность. Я хотела дать вам взглянуть на себя со стороны, так? Что ж, для меня все началось со стыда, стыда перед Дэнни – и, конечно же, абсолютной невозможности произошедшего. Ненависть моя к той твари никуда не ушла. И каждый день я боролась, лишь бы не забыть, сохранить веру. Остальные же причастные поступили ровно наоборот.

Я спорила и упрямилась, пока люди не начали говорить, какая я стала «унылая». Обязательно рассказывала обо всем новым знакомым, но насмешки и возражения в итоге вынудили меня замолчать, возненавидеть собственное невежество, из-за которого я не знала, как дать ответ. Вы читали о том, как Внешний мир вторгается в уединенную жизнь отдельного человека и пробуждает его? Что-то в таком духе. Что ж, меня явно пробудило что-то извне.

Когда мне было шестнадцать, я наткнулась в журнале на «Цвет из иных миров». Весь день корпела над текстом со словарем, перечитывала снова и снова. В ту же ночь написала мистеру Лавкрафту письмо, в котором объяснила, кто я такая и что видела. Ответ пришел без промедления – и такой объемный! Он всегда щедро делился мыслями, даже с незнакомцами, я бы сказала – особенно с незнакомцами. Но я отвлеклась; разумеется, он знал о случае в нашей долине – услышал о метеорите от одного из университетских сотрудников, который брал первые пробы, – и лично приезжал на место происшествия через неделю-другую после разрушения фермы Саймсов.

Вы увидите, кое-что он изменил – перенес действие на пару десятилетий раньше, изменил имена. Папу, Обедайю Хармса, он назвал Амми Пирсом, а Саймсов – Гарднерами, и подобных замен много. И я прошу вас понять: то, что он мне сказал, относится к каждой его истории – он и сам так считал. Он сказал, что за основу всегда брал правду и всегда вносил в нее некий искусственный элемент. Где-то в большей степени, где-то в меньшей, но, по его мнению, истина всегда должна казаться искусственной. Потому что чистые истины – о том, что