Рассвет русского царства. Книга 9 - Тимофей Грехов

Холмский молча кивнул.

— Сделаю, — ответил он. И на этом всё…

За три ночи его люди перетряхнули все подозрительные кабаки и боярские подворья. Около сорока человек, тех, кто имел слишком длинный язык или слишком много обиды в сердце, были тихо взяты в своих постелях.

Я не спрашивал, что с ними будет дальше. В тот момент меня заботила только тишина. И за день до приезда Марии Борисовны Холмский доложил, что всё готово, и я ему верил.

К слову, в Новгороде всегда хватало дураков, готовых на отчаянные жесты, и я не оставил Холмского один на один с этим вопросом.

Церковь была последним и самым важным бастионом. Новгородский архиепископ Иона оказался человеком удивительной проницательности.

И изложив ему суть вопроса, продолжил:

— Пойми меня правильно, владыко, — произнес я. — Если встреча с Великой княгиней будет омрачена, если кто-то посмеет сорвать торжество… Новгород познает такую десятину, от которой не оправятся и ваши правнуки. Я обложу налогом каждый кирпич в этом городе.

Архиепископ молчал долго. Я видел, как он взвешивает мои слова. Он понимал, что я не угрожаю ради красного словца.

— Мы донесем это до каждого сердца, — наконец ответил он, склонив голову. — Смирение, это тоже путь к спасению.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал я, поняв, что разговор окончен.

А утром, когда мне сообщили, что разъезды встретили обоз из Москвы, я начал собираться.

Достал из сундука синий кафтан, который Алёна так настойчиво впихивала в мои переметные сумы. Гладкая ткань напоминала о доме, и мне очень захотелось вернуться домой. Но с приездом Марии Борисовны и официальным принятием Новгорода под её руку, можно будет думать о возвращении домой.

Из подворья я выехал в сопровождении Семёна и Лёвы. А следом пятнадцать дружинников замыкали строй.

У ворот нас уже ждали Холмский, Пронский и Бледный. Каждый привел своих людей, и в итоге наша кавалькада насчитывала больше сотни всадников. Мы выехали из города, и вскоре на горизонте показалось облако пыли. Почти две сотни повозок, больше тысячи всадников…

Мария Борисовна ехала со всем размахом Великой княгини-регентши. В самом центре кортежа я заметил высокий крытый возок, и по отделке понял, что именно в нём едет главный человек Московского княжества.

Когда мы приблизились, от обоза отделилось несколько всадников охраны. Я выслал коня вперед, подняв открытую ладонь.

— Воевода Строганов прибыл встретить Великую княгиню! — прокричал я.

Всадники склонили головы в приветствии, но я заметил, как они напряженно оглядывают мою свиту.

— Много с собой охраны взял, воевода, — заметил один из них.

Мы невольно подобрались. Мои ребята за спиной тоже замерли, положив руки на рукояти. Но я лишь спокойно кивнул, не допуская искры конфликта.

— Столько сколько надо, — грубо ответил я. — Или ты считаешь, у тебя есть право указывать сколько мне брать воинов в охранение?

— Эмм, — стушевался незнакомый мне воин. — Прошу меня простить. Я… просто удивился.

Я кивнул, не став разжигать конфликт.

Постепенно наши люди влились в ряды обоза. И мы остановились у возка, спешились. Служка тут же откинул ступеньку и распахнул дверь.

На свет вышла Мария Борисовна.

Она оглядела нас. На её губах играла едва уловимая улыбка. Было видно, что она рада нас видеть.

— Благодарю вас, воеводы, за столь радушный приём, — произнесла она. — Ваша работа не останется незамеченной.

Она перевела взгляд на меня. В её глазах, как мне показалось, я увидел то, чего совсем не ожидал… Она смотрела на меня так, как смотрит влюблённая женщина…

Глава 6

Мария Борисовна обвела наше почтенное собрание внимательным взглядом.

— Я благодарна, что вы встретили меня, — сказала она. — Но давайте продолжим путь. Мне уже хочется посмотреть на Великий Новгород и отдохнуть с дороги.

Она сделала короткую паузу. Взгляд скользнул по фигурам бояр и остановился на мне.

— Дмитрий Григорьевич, окажи мне честь, присядь в возок. По пути расскажешь, что удалось сделать. Я получала твои письма, но они вряд ли могли вместить всё.

Я почувствовал спиной завистливый взгляд Пронского, ведь ехать в одном экипаже с Великой княгиней было большой честью.

— Как прикажешь, Великая княгиня, — поклонился я и, дождавшись, когда Мария Борисовна скроется в возке, шагнул к деревянной ступеньке и забрался внутрь.

На обитых мягким сукном сиденьях, помимо самой правительницы, в углу сидела служанка. И девушка старательно делала вид, что её здесь нет.

Мария Борисовна едва заметно повела головой, указывая мне на противоположное сиденье. Почти сразу возок дёрнулся, и мы покатились, собирая кочки, в сторону города.

Великая княгиня смотрела на меня… и так смотрят, когда хотят увидеть что-то большее, чем слова. Я это уже заметил снаружи. Однако, тогда и сейчас я сделал вид, что ничего не замечаю.

— Ну, — наконец-то произнесла она. — Рассказывай.

— С чего начать?

— С того, что важнее всего.

Я откинулся на спинку и начал.

— Потери при штурме Новгорода — тысяча шестьсот тридцать семь убитыми. При переправе через Шелонь и в последующем бою ещё две тысячи триста тринадцать. Раненых в совокупности около шести тысяч, значительная часть вылечится и даже сможет вернуться в строй. — Она кивнула, и я продолжил. — С вражеской стороны не менее тринадцати тысяч убитых в самом городе, девять тысяч на Шелони. Пять тысяч пленных, часть уже расселена по деревням под охраной.

Мария Борисовна, не перебивая слушала меня.

— Борецкие, — продолжил я. — Старший сын Дмитрий погиб в поединке против меня, Фёдор — погиб у стены при первом залпе. Феликс погиб на баррикадах рядом с детинцем, Антон… — я сделал паузу. — Он погиб сразу после разговора с Марфой.

— А Марфа? Как она умерла? — спросила Мария Борисовна.

Я выдержал паузу ровно секунду.

— Марфа Семёновна приняла цикуту по собственному выбору.

— Цикута это…

— Яд, — ответил я.

— Ясно, — задумчиво произнесла Мария Борисовна и тут же спросила: — То есть все повинные в смерти моего мужа мертвы?

Я понял на что намекает Мария Борисовна.

— Был ещё Лапшин…

— Лапшин? — перебив спросила меня она.

— Да. Но не стоит волноваться. Он настигнут на литовском тракте. Семён лично всё сделал как надо.

— Хорошо.