Книга вины - Кэтрин Чиджи

я старался на него не наступать. Филип надел эту рубашку в день отъезда в Маргейт и так нервничал, что застегнул пуговицы наискось. Утренняя мама ему помогла – нельзя же отправлять наших мальчиков в люди похожими на оборванцев! Что люди подумают?

– Не расстраивайся, скоро будет и твоя очередь! – крикнул мне Филип, забираясь в фургон.

Уильям что-то пробормотал во сне – разобрать было невозможно, – а Лоуренс рассмеялся, потом оба снова затихли. Я раздвинул шторы. Зеркальный шар в саду сиял, как упавшая луна, и вся зелень была черной – черные папоротники, черные цветы, черные ивы, вьющиеся, как черный шепот. Где-то там прятались и наши маленькие жертвоприношения садовым богам, и ямы, которые мы вырыли в поисках сокровищ. Не знаю почему, но в голове у меня возник визг Синтии, когда Уильям наступил ей на лапу – не случайно, я это знал. Я знал. Он делал то же самое и со мной, наступал ботинком на мою босую ногу, и я тоже вскрикивал от боли. Об этом я никому не рассказывал – почему-то я чувствовал, что жестокость Уильяма надо хранить в тайне.

– Я не понимаю, зачем ты его выгораживаешь, – сказал однажды Лоуренс. Он вытирал мне волосы полотенцем после того, как Уильям сунул меня головой под кран.

– Потому что он мой брат, – ответил я.

– Я тоже твой брат.

– Иногда он творит глупости. Сначала делает, потом думает. Вот и все.

Лоуренс не ответил. Он просто продолжал вытирать мои волосы, аккуратно, как и всегда, а потом повесил полотенце на место.

Лоуренс никогда не плевал в мои сэндвичи, как Уильям, никогда не подкладывал червей в мои тапочки, не выкручивал мне запястья до боли и не пинал меня под коленки так, что ноги подкашивались. Именно Уильям порвал парашют на пластиковом солдатике из моего единственного счастливого пакетика, и теперь солдатик камнем падал на землю. И все равно я любил Уильяма больше. Я до сих пор не могу этого объяснить, но, возможно, вы поймете – возможно, вы тоже кого-то так любили.

За каменной стеной, невидимые в темноте, по вересковой пустоши бродили пони. Иногда днем мы наблюдали из окна спальни, как они обнюхивают своих жеребят и пасутся среди папоротника и утесника. Мы видели их и в деревне: они шли по главной улице, бодая подвесные кашпо с петуниями и настурциями, перекрывали каменный мост. Деревенские просто не обращали на них внимания, как и на нас, но по ночам мы знали, что пони где-то рядом, мы слышали их ржание, ощущали их мускулистую мощь. Во время природоведческих прогулок Дневная мама рассказала, что они не дикие в полном смысле этого слова, а принадлежат местным жителям, которые позволяют им бродить где вздумается, – однако нам они казались дикими, и именно так мы о них и думали. Однажды, когда мы лежали в кроватях и ждали, пока нас сморит сон, Уильям спросил: “Как думаете, можно их поймать? Запрыгнуть на них и ускакать?” Но трогать пони было нельзя: они могли укусить нас, лягнуть, затоптать.

Лоуренс и Уильям дышали ровно, их веки подрагивали. Я задернул шторы и прокрался в коридор.

Через две комнаты от нас, в верхней гостиной, которой мы теперь редко пользовались, сидела и вязала Ночная мама. Ее спицы постукивали в четком ритме, а радио у самого локтя тихо играло что-то классическое – сплошь расплывчатые звуки скрипок. Чучело щуки свирепо смотрело из своих камышей.

– Я опять не могу заснуть, – сказал я, и она подняла глаза и кивком указала на кресло напротив.

– Тебе не холодно? Может, прибавить газу?

– Нет, – сказал я.

– Нет, не холодно, или нет, не прибавлять?

– Не холодно.

– И?..

– И спасибо.

– Так-то лучше.

Маленькими детьми мы толком не знали Ночную маму. Ее смена начиналась в девять вечера и заканчивалась в пять утра, а все остальное время она проводила в своей комнате или в деревне, поэтому долгие годы оставалась для нас призрачной фигурой – кем-то, кто появлялся проверить температуру, если у нас был жар, или сменить белье, если мы намочили кровать. Однако, став старше, мы привыкли звать ее, когда просыпались ночью от страшного сна, – звать не вслух, чтобы не будить остальных, а нажимая на кнопку рядом с кроватью. У каждого из нас был свой маленький черный диск с надписью “Нажать”, похожий на дверной звонок, который отзывался трелью в верхней гостиной, на пульте управления загоралось имя нужного мальчика, и Ночная мама приходила. Она садилась на край кровати, открывала “Книгу снов”, и ее фонарик освещал страницу крошечным солнцем, пока она записывала наши рассказы: как мы плывем по “Речным пещерам” в “Стране Грез” и превращаемся в лед в Ледяной пещере, как при каждом шаге фигурка из ракушек в натуральную величину скребет землю подолом острой юбки, как над девочкой без лица кружат птицы, пытаясь приземлиться ей на голову.

– Что ты вяжешь? – спросил я.

– Аранский свитер.

Она показала несколько рядов красных петель – пока только самое начало косичек внизу, из которых будет состоять основная часть.

– Для Уильяма?

– Он уже вырос из своего старого.

– Мы с Лоуренсом тоже.

– Вы будете следующие.

Ей не нужно было даже смотреть на спицы, ее руки сами знали узор. Какая же она была красивая: светло-карие глаза цвета желудей, длинные изящные руки и ноги, волнистые черные волосы, заколотые черепаховыми гребнями. Я так и видел, как она держит в тонких пальцах мундштук и смеется, сидя на яхте в каком-нибудь блистательном обществе. Утренняя мама надевала халаты в качестве защиты от меловой пыли, а Дневная мама – фартуки, на которых оставались брызги супа и рагу и пятна полироля для мебели, но Ночная мама была другой. Она носила юбки в гусиную лапку, шелковые блузки и лакированные туфли на каблуках, делавшие ее выше, чем она была на самом деле. На ее запястье поблескивали крошечные золотые часики.

– Почему ты не в ночной рубашке? – спросил я, поджимая под себя ноги. Газ обдавал нас своим теплым дыханием, и в тусклом свете поддельный каминный портал мог бы сойти за настоящий мрамор.

– Потому что ваша ночь – это мой день, – ответила она. – Мне нужно убедить свое тело, что ему нельзя спать. Нужно его обмануть.

Я смотрел, как она наматывает шерсть на пальцы, водит спицами туда-обратно. Щелк-щелк-щелк, щелк-щелк-щелк.

– Тебе никогда не хочется спать?

– Нет, если выспаться днем. А для этого надо, чтобы никакие мальчишки не бегали по дому, вопя как сумасшедшие.

Нам полагалось вести себя тихо с пяти утра до часу дня, чтобы не будить Ночную