Книга вины - Кэтрин Чиджи

и ее глаза сияли, когда она рассказывала, как Жанна, дева-героиня, облаченная в доспехи, под развевающимся знаменем Франции с золотыми лилиями повела воодушевленную армию освобождать город-крепость Орлеан.

– И наш новый премьер-министр тоже женщина, – продолжала она. – И к тому же дочь простого учителя. Великолепный пример для подражания.

– Возможно, и ее сожгут на костре, – пробормотала Ночная мама.

Утренняя мама бросила на нее свирепый взгляд.

– Она собирается провести масштабные реформы. Лично я настроена очень оптимистично. Очень.

– Я не думаю, что таким, как мы… – начала Дневная мама и замолчала.

Ночная мама поправила кусочек тоста, который криво лежал на решетке.

– Нам надо кланяться? – спросил Лоуренс.

– Что? – переспросила Утренняя мама.

– Мы должны кланяться министру?

– Боже упаси, она же не королева! – воскликнула Дневная мама; она обожала королевскую семью и вырезала их фотографии из “Женского мира”.

Ее взгляд мечтательно затуманился, и я подумал, что она, наверное, представляет, как к нам с визитом приезжает королева или бедная тоскующая принцесса Маргарет – ее любимица, которая очень старалась скрыть свою тоску, но все равно можно было догадаться.

Дневная мама вздохнула.

– Мне нужно закончить икебану, – сказала она и пошла в сад, чтобы срезать несколько веток ивы для композиции, которая выразила бы противоречие между роскошью и простотой с помощью умелого использования негативного пространства.

– Ну а теперь ешьте, – велела Утренняя мама.

Тосты совсем остыли, как и яичница, но нам нельзя было оставлять на тарелках ни кусочка и нельзя было жаловаться. Некоторым детям вообще нечего есть. Некоторые дети никогда в жизни не видели яичницы. Мы должны понимать, как нам повезло.

– Если им вообще нечего есть, – спросил Уильям, – как они еще живы?

– Они и не живы, – ответила Утренняя мама. – Они умерли от голода.

– Меня тошнит, – пожаловался Лоуренс.

– Нет уж, – заявила она.

Время от времени Лоуренса рвало из-за Заразы, но по ее тону мы поняли, что сегодня тошнота запрещается.

В два часа нас отправили наверх переодеться в наши лучшие рубашки, и Лоуренс надел зеленую, Уильям – красную, а я – желтую. Мы смочили водой непослушные вихры и подстригли ногти маникюрными ножницами, которые детям не игрушка. Потом спустились вниз, потрогали крылья грифона на удачу и отправились ждать в оружейную. Дневная мама поправляла кисточки на подушках и заново протирала от пыли фарфоровых лошадок, хотя они в этом и не нуждались. Одна сторона филодендрона была пышнее, чем другая – просто на нее попадало больше света, так работает фотосинтез, – поэтому, протерев каждый лист, Дневная мама развернула филодендрон лучшей стороной к ситцевому дивану, где должна была сидеть министр. В ее волосах сверкала заколка со стразами.

Мы вздрогнули, услышав, как по недавно разровненному гравию подъездной дорожки заскрипели колеса, но, конечно, это была не министр – как бы она проехала в закрытые ворота?

Дневная мама подбежала к окну.

– Ложная тревога, это доктор Роуч. (Что имело смысл, потому что у него был свой ключ.) Успокойтесь, – обратилась она к нам. Ее большое круглое лицо раскраснелось, а взгляд то и дело устремлялся к окну.

– Добрый день, – сказал доктор Роуч, сверкнув золотыми запонками, когда прикрывал рукой рот, и подавил зевок. Он только что вернулся со встречи со своими коллегами-врачами в Потсдаме, пояснил он, летел ночным рейсом, поэтому надеется, что мы его извиним. Он явно казался более подавленным, чем обычно.

– Вы нашли лекарство? – спросил Лоуренс. – В Потсдаме?

– Мы работаем над этим, – ответил доктор Роуч.

Он сел в обитое дамасской тканью кресло, Синтия устроилась у его ног. Обычно он сидел на ситцевом диване, но кто-то, видимо, сказал ему, что это место нужно оставить для министра, или он сам догадался. Он достал из кармана пакетик с мармеладками – молочными зубами, нашими любимыми, потому что они выглядели совсем как настоящие челюсти, – и положил их на каминную полку рядом с фарфоровой кобылой.

– На потом, – сказал он. – Если вы будете хорошими крольчатами.

Мы запротестовали, когда Дневная мама забрала их, но она возразила, что министр не обрадуется пакетику с зубами, и мы согласились, что, пожалуй, и правда.

Без десяти три Утренняя мама направилась к воротам. Нам было видно ее издалека: она приглаживала волосы, поправляла свое лучшее платье, поглядывала на часы. Без пяти три она прижалась лицом к кованой решетке и выглянула на дорогу. Наступило три часа, потом десять минут четвертого, потом четверть, и, наверное, министр решила не приезжать, наверное, она в итоге выбрала другой приют с детьми получше. Наконец в половине четвертого появилась черная машина, и Утренняя мама распахнула ворота и жестом указала дорогу к дому, хотя это и не требовалось. Потом она снова заперла ворота и поспешила за машиной, скользя по гравию в туфлях на каблуках, которых мы раньше не видели.

Министр оказалась меньше ростом, чем мы ожидали, мы возвышались над ней, и мне показалось, что она вздрогнула, пожимая нам с братьями руки. У нее были всевидящие голубые глаза и коротко, без затей подстриженные темно-русые волосы, а к лацкану ее пиджака была приколота брошь: парящий в воздухе ангел в струящихся одеждах с двумя спящими младенцами на руках.

– Садитесь, пожалуйста, – сказала Утренняя мама не совсем своим голосом.

Она указала на ситцевый диван, где сидели мы, но министр, должно быть, не поняла, чего от нее хотят, потому что устроилась в другом дамасском кресле, откуда не было даже видно филодендрона.

Утренняя мама поколебалась, будто хотела все-таки предложить министру пересесть на диван. Потом взяла себя в руки и спросила:

– Не хотите ли что-нибудь выпить?

Она налила министру чашку чая, добавив молоко в последнюю очередь.

– Некоторые люди считают правильным начинать с молока, – сказала она. – Но это заблуждение. Еще в восемнадцатом веке гончар Джозайя Спод, родившийся в нищете, начал изготавливать тонкий костяной фарфор. Кстати, этот фарфор на самом деле делается из костей коров и другого травоядного скота, которых растят на убой. Мясо срезают и продают на корм, а кости тщательно очищают и нагревают до тысячи с лишним градусов для стерилизации, чтобы все остатки мяса сгорели. После этого кости измельчаются в золу. В общем, фарфор Спода оказался таким прочным, что выдерживал температуру кипятка, поэтому богачи, те, кто мог себе его позволить, сначала наливали чай, а менее состоятельным людям с дешевыми глиняными чашками, трескавшимися от жара, приходилось сначала наливать молоко.

Последовало недолгое молчание.

– Как интересно, – сказала министр.

– И между прочим, – продолжала Утренняя мама, переворачивая блюдце, чтобы показать клеймо производителя, – у меня в руках как раз сподовский костяной фарфор.

– Ну надо же, – сказала министр.

– Сахару?

– Если можно.

Утренняя