Книга вины - Кэтрин Чиджи

маму, таково было правило. Не кричать “Я тебя осалил!” в саду, не бегать друг за другом вниз по лестнице. Если мы забывали об этом правиле и начинали вопить как сумасшедшие – если что-то на нас находило и мы ничего не могли с собой поделать, – появлялась Утренняя мама, указывала пальцем в сторону северного крыла и напоминала, что нужно держать себя в руках. “Не заставляйте меня вас записывать”, – предупреждала она.

Ночная мама закончила новый ряд петель и поменяла спицы местами.

– Есть одна история о происхождении этих свитеров, – сказала она, понизив голос. – Ты не слышал?

– Вроде нет.

– Изначально это рыбацкая одежда. Эти свитеры вязали им жены, возлюбленные, матери. В каждой семье был свой узор, чтобы если человек пропал в море, а потом его выбросило на берег некоторое время спустя, можно было опознать тело.

– А разве нельзя просто посмотреть на лицо?

Она покачала головой:

– Нет, если тело пробыло в море несколько недель. Его било о камни. Оно вздулось от соленой воды. Его объели.

– Объели? – переспросил я.

– Рыбы, – пояснила она, покосившись на острозубую щуку. – Ракообразные.

Я поежился.

– Наверное, это просто легенда, – сказала она.

– То, что тела объедают?

– Нет, это как раз правда. Объедают. Иногда обгладывают до костей. Нет, я про то, что разные узоры позволяли опознавать близких.

Ночная мама была просто кладезем информации, и я часто гадал, не читает ли она “Книгу знаний”, пока мы спим. Я начал даже ждать бессонницы, чтобы иметь возможность сидеть так допоздна, когда остальные уже спали, хотя и знал, что нельзя упоминать о наших разговорах, Ночная мама была очень категорична на этот счет.

Я теребил выбившуюся нитку на пижаме и представлял себе разбухшее от воды тело. Во рту песок, горло забили водоросли. Под одеждой прячутся крошечные существа, одни клешни и зубы.

– Ты сейчас дырку проделаешь, – сказала Ночная мама.

Радиоприемник у ее локтя тихо бормотал что-то о Шуберте, не закончившем свою восьмую симфонию, а потом из динамика полилась музыка – мрачные, низкие ноты.

Я наблюдал, как ее руки перебирают шерсть и спицы, щелк-щелк-щелк, размеренно, как машина.

– Ты похожа на маленького булочника в витрине мистера Уэбба. На человечка в белом колпаке, который постукивает ложкой.

– Это меня успокаивает, – сказала она.

– Утренняя мама назвала мистера Уэбба чудаком и немного тронутым.

– Прямо в лицо?

– Нет, это она нам сказала.

– Он добрый.

– Да, – согласился я. – Добрый.

К беспокойным струнным Шуберта присоединилась печальная и приятная мелодия – гобой, как мне показалось, или кларнет. Я кое-что читал об инструментах в “Книге знаний”.

– Почему деревенские нас не любят? – спросил я. – Кроме мистера Уэбба?

Ночная мама перестала вязать.

– Они просто другие, – сказала она.

– То есть?

– Они считают, что вы не заслуживаете основных человеческих прав.

– Но что мы такого сделали?

– Ничего не сделали. Ничего.

– Я надеялся, что мы с кем-нибудь подружимся. С мальчиками нашего возраста.

– Ты же знаешь, что вам нельзя общаться с посторонними.

– Но почему?

– Это опасно. Сам знаешь.

– Зараза, – сказал я, и она кивнула. – Я просто думал… – Я вздохнул. – Тогда расскажи мне о своем детстве.

– У меня было самое обычное детство. Ничего запоминающегося.

– Все равно расскажи.

Нам было очень интересно узнать побольше об обычных людях – детях с обычными родителями, которые не умерли молодыми от сердечного приступа. Это ведь понятное желание, да? Хотя нам и не разрешалось с ними разговаривать.

Ночная мама посмотрела на меня и улыбнулась тонкой, грустной улыбкой.

– Что ж, – сказала она, снова возвращаясь к вязанию, щелк-щелк-щелк, – может быть, если ты задашь мне конкретный вопрос, я что-нибудь припомню.

Она потянула за шерстяную нить, и клубок завертелся и покатился по паркету.

– Ладно… В какие игры ты играла?

– Ах, игры, – сказала она, удобнее устраиваясь в кресле. – Я любила крокет. Я была чемпионкой по крокету. У нас за домом была огромная лужайка, и мы с сестрой втыкали в землю проволочные воротца и убирали из травы все, что могло помешать мячу. Мы очень тщательно готовились, чтобы потом не ругаться из-за веток или камней. В основном я выигрывала, но время от времени поддавалась, потому что Эмма очень расстраивалась. Я посылала мяч совсем не в ту сторону, и Эмма восклицала: Фрэнсис, дурочка, вот же воротца! Я отвечала, что их толком не разглядишь. Она ведь помнит мистера Хилла? И мы вспоминали тот жуткий день, когда мистер Хилл пришел к нам в гости, зацепился ногой за воротца и плашмя грохнулся на землю. Кровищи было! Очки вдребезги! Поэтому вполне вероятно, что и я разок-другой могу промахнуться. А, еще кегли – в кегли мы тоже играли. Отец раскрасил их, чтобы они были похожи на нашу семью, и у нас были кегли-бабушки и кегли-дедушки, кегли-родители, а потом Фрэнсис, Эмма и наш младший братишка Реджи. Мы терпеть не могли его сбивать, зато друг друга вышибали не стесняясь. Ты же знаешь, какие они – братья и сестры. Иногда поддаются, а иногда и с ног сбивают.

Она продолжала рассказывать – о перчатках, которые они с Эммой вязали куклам зубочистками, и о коте Медовике, который ловил золотых рыбок в пруду, – да, ужасно, но такова природа вещей, – а потом незаконченная симфония закончилась и глаза у меня уже слипались.

– Пойдем, – сказала Ночная мама, отводя меня обратно в спальню. – И наши ночные разговоры останутся между нами, – напомнила она шепотом.

Хорошо, кивнул я. Голова была тяжелая, как камень. Она уложила меня в постель и поцеловала в лоб, и я почувствовал аромат ее крема для лица – свежий и прохладный, немного восковой. А потом я крепко заснул.

Министр по вопросам одиночества

Министр пристально изучала собственное отражение.

– Не могли бы вы сделать так, чтобы я выглядела немного… – Она обвела жестом свое лицо. – Ну, знаете, немного…

– Моложе? – спросила девушка-гример.

– Добрее, – одновременно с ней закончила министр.

Салфетка, заправленная под воротник, выбилась, и министр заправила ее обратно, чтобы не пачкалась одежда, откинулась на спинку кресла и попыталась не хмуриться при виде темных кругов под глазами и запавших щек. Морщины только усугубят ситуацию.

Пальцы гримера запорхали над палетками с тональной основой, румянами, тенями с блеском и без. Маленькие кругляши, которыми она пользовалась чаще всего, были вытерты в центре, как рассыпчатые цветные пластинки в коробке с красками. Министр вспомнила, что у нее в детстве была такая коробка: продолговатая плоская жестянка с изображением цирковых зверей на крышке и с округлой кисточкой внутри, слишком жесткой, чтобы можно было нарисовать что-то толковое. Что-то реалистичное.