Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

Семь с половиной тысяч наемников — сила весьма серьезная. Недостаточная, чтобы демонтировать Речь Посполитую совсем, но для отвлечения ресурсов от основного фронта даже избыточная, «с запасом». Три тысячи семьсот ландскнехтов, из которых две с чем-то тысячи — пикинеры, почти тысяча — аркебузиры, три сотни всякой шушеры вроде знаменщиков и барабанщиков, и почти пятьсот тяжелых пехотинцев с легендарными цвайхендерами. Это — ядро контингента.

С ними — тысяча семьсот рейтар и тысяча двести легкой конницы. В основном — венгерской. Использоваться будет в основном для «закошмаривания» тылов разной степени глубины и налетов на обозы. Артиллерия при контингенте в сравнении с мощностью нормальных государственных армий скромная. Двенадцать легких орудий, поровну фальконетов и кулеврин. Средняя артиллерия представлена четырьмя средними кулевринами и двумя полукартаунами. Тяжелой артиллерии нет, но есть парочка катапульт и немножко моего Огня — чисто спровоцировать на полевое сражение иллюзией способности сжигать города.

С наемниками идет большое число «обеспечителей», но их можно не учитывать — они есть, они работают, они получают зарплату, но история смотрит на пафосных мужиков с мечами и ружьями, а не скромных трудяг с лопатами и котелками.

Контингент аванс уже получил — в Европе прямо, через «безнал» в виде векселя от моей конторы, который без малейших усилий и трений превратился в наличные гульдены. Контракт пока подписан на полгода, юридически безупречный, с конкретными целями, задачами и утвержденными процедурами оценки достигнутых результатов. За полгода «армии под ключ» мне придется заплатить почти полмиллиона гульденов. Безумно дорого, но инфляция на континенте потихоньку нарастает, и дальше будет хуже, поэтому серебро нужно как можно скорее конвертировать в то, что не обесценивается — контроль территорий с населением, торговыми путями и ресурсами.

Снег сошел, дороги просохли, поместная конница с послужильцами стянулась на пункты сбора, централизованная армия Руси стабильно боеготова, логистика — в порядке, планы согласованы и утверждены главным воеводой кампании — Михаилом Воротынским, который реального опыта больших заруб имеет не много, но умен и стратегически одарен. Пришло время вновь надолго покинуть Мытищи — как всегда, я этому не рад, но со мной Ураз, мой мобильный ремесленный двор, личный контингент «по первому разряду», а значит кусочек дома идет добивать поляков со мной.

* * *

Уже по-настоящему весеннее солнышко согревало лицо, просохший и хорошо утрамбованный тракт стелился под колесами, копытами и ногами. Справа — поросший свежей травкой луг, слева — оживающий лес, время от времени запускающий в синее небо стаи напуганных разъездами птиц и обещающий дичь на ужин. Домашняя скотина гораздо вкуснее, но при правильном приготовлении, да в походной атмосфере… Последняя сильно приелась, но в такие моменты все еще бодрит.

Унылый армейский поход за тридевять земель не скрасить даже моей портативной периной. Двадцать девять лет — не мальчик уже на голой земле спать, а ехать предпочитаю в подрессоренной телеге с мягкими глубокими диванчиками. Иван свет Васильевич сей способ путешествия счел хорошим, и мне пришлось подарить ему запасную — не готовился, думал удаль молодецкую Государь верхом демонстрировать будет.

Скучно в походе всем, кроме оставшегося дома «на делах» Данилы, поэтому ко мне и Царю регулярно заходят в гости. К нему — по приглашению, ко мне — запросто. Заходит «запросто» и сам Иван Васильевич — как сейчас, когда он сидит напротив меня и звонко смеется до слез, читая письмо от того самого Дворецкого:

— «В три ряда поступление бумаг увеличилось. Узнал о сем — дьяки ранее серебро считали, а теперь от безделья бумагу впустую переводят». Не помогают твои «Ведомости», Гелий! — подняв глаза от письма, подколол меня Государь. — Вишь, — махнул письмом. — Не читают, а пишут! — рассмеялся снова.

Важность печатного слова Царь вроде бы понимает, но к издаваемой моими типографиями первой на Руси газете относится со скепсисом. Тираж — огромный, десять тысяч экземпляров. Печатают его почти месяц, поэтому и номера выходят раз в месяц. Почти все распределяется по Приказам, библиотекам, школам и училищам. Остатки раскупают бояре и купцы — последние особо охотно, потому что половину листочка в середине мы отвели под «Новости экономики».

Я посмеялся вместе с Государем над неожиданным эффектом резкого ускорения счета монет — с полгода назад начали рамки счетные, абаки да ковши мерные в Приказы поступать стали, а теперь накопилась критическая масса оптимизации, бумажной лавиной обрушившись на Данилу.

— Просто чтения поболее надо, — защитился я.

— Палок! — фыркнул Царь. — Бумагу впустую переводят, ишь ты!

— Полагаю — из любви к делу твоему, Государь.

— Нет уж, от безделья, — не поверил он.

— Или просто чернилами по бумаге доброй буквицы выводить красиво и приятно, — предположил я другое.

— Я и говорю — от безделья, — согласился Государь. — Когда «красиво и приятно» — не служба уже, а баловство.

И ведь не поспоришь.

— «Грамоту спустил с наказом бумагу без толку не тратить», — вернулся к письму Царь.

— На бересте писать начнут, — моментально нашел я дыру.

— То Данилина беда, не наша, — не без злорадства заметил Иван Васильевич. — «В бумажном ворохе едва не утерял дурные вести из Каргопольского уезда. Пишут — местный поп из особо любимых людишками ходил да умы баламутил, дескать хворь оспяную Господь за грехи насылает, а колоть себя ножом да плоть дурную втирать — грех. Людишки взбаламутились и вакцинироваться не стали».

Принесенные мной новоязы русичам давно и надежно понравились, а производные с греческого и латыни из уст Ивана Васильевича звучат на удивление уместно.

— «Кампания по вакцинации из-за попа Василия оказалась сорвана. Ежели…», — Царь пропустил расшаркивания. — «Я считаю напрасно людишек силком тащит запретили. Народ Руси темен, и лишь дети малые, кто грамоте обучен, свет несут».

Данила пожилой, поэтому любит сильную государственную руку и решительные меры. И внуков, что немного распространяется на всех маленьких русичей.

— «По ним хворь и ударила». В масле сварю! — посуровел Государь. — Федька!

К нам на лошадке подъехал один из личных дьяков-секретарей Царя.

— Пиши Даниле — попа Василия найти, в клетку посадить, а опосля… А может он уже? — вернулся к письму, быстро проглядел и отдал Федьке. — Ступай, — махнул на него рукой.

Поп Василий, полагаю, уже сварен, но такому и это слишком милосердно.