Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

— Вижу, — хохотнул я. — Тож тебя встречать готовится, гроши прячет.

Государь тем временем нащупал биноклем что-то, из-за чего скривился, перекрестился, сплюнув за борт корзины, и велел «спущать», параллельно начиная приготовления к торжественному въезду в город.

— Че там? — не утерпел я.

— Потом узнаешь, — отмахнулся Царь.

Мог бы и ответить, учитывая, что в город въезжать собрался на подаренной мной телеге, которую успел должным образом утяжелить золотом и драгоценными каменьями. В своей подбитой горностаем царской мантии и в сияющих золотом латах будет смотреться впечатляюще.

Мое почетное место справа от государевой телеги, верхом, поэтому к восточным вратам города мы подъехали вместе. Брест — город с магдебургским правом (ранее), поэтому у ворот нас встретила большая делегация лучших людей города во главе с бургомистром («бурмистром» в устах русичей). С ним — войт, райцы городского совета, главы главных местных купеческих родов (с полсотни человек — Брест торговый город), хорошо одетые мужики с мозолистыми руками — главы ремесленных цехов — и конечно же духовенство обеих конфессий. Католиков — человек десять, потому что остальные сбежали.

Городской оркестр заиграл что-то отдаленно похожее на торжественную мелодию и, прежде чем началась торжественная встреча, Иван Васильевич нарушил регламент к большому моему удовольствию:

— Заткните дудки, уши вянут.

Коллективный организм лучших людей города вздрогнул, но удар перенес стоически. Бурмистр махнул оркестру рукой, и наступила тишина, в которой глава города вернулся к регламенту, взяв из рук войта бархатную фиолетовую с золотой вышивкой подушку с лежащей на ней связкой золотых ключей:

— Великий Государь, — низко поклонился он, протянув Царю подушку. — Город… — замялся, но справился с переименованием. — Брест-русский открывает ворота и просит принять верность и службу нашу.

— Принимаю ключи града вашего и верность людей берестейских, — взял Государь глухо звякнувшие ключи. — Будем хранить вас под государевой рукой, а вы служите нам правдой, да держите порядок в граде своем.

— Слава Богу! — раздался мощный бас городского протопопа. — Слава Богу, даровавшему мир граду сему! Многие лета Государю и защитнику земли православной.

— Аминь! — грянули православные священники.

— Аминь! — подхватил городской совет.

— Аминь! — подхватили все, включая меня.

Духовенство тем временем развернуло хоругви, и протопоп, перекрестив город и ворота, начал молебен:

— Господи, благослови вход сей и сохрани град Брест-русский от всякого зла, даруй мир и тишину людям его и укрепи власть государеву во веки.

— Аминь!

Словно из воздуха нарисовалась одетая в простое закрытое белое платье красна девица с кокошником и тяжелой черной косой, держащая в руках высокий, правильно-румяный каравай на белом полотенце.

— По древнему обычаю, великий Государь, — поклонился бурмистр. — Город Брест-русский встречает тебя хлебом и солью.

Каравай готовили на глазах дружинников, которые выехали ради этого вперед армии, поэтому Иван Васильевич смело отломил кусочек, макнул в соль и зажевал:

— Добрый хлеб. Встречаете добро. Значит и город добрый ныне под руку нашу перешел.

— Благослови, Господи, град сей и вход твой мирный, Государь, — вновь оживился протопоп, поднимая крест.

Иван Васильевич перекрестился и приложился. Следом, с видимым усилием над собой и опаской, выступил ксендз:

— Мир граду и властителю его.

— Угу, — отреагировал Царь, даже не поглядев на ксендза.

Бургомистр посмотрел на ксендзов страшными глазами и бросился спасать положение:

— Город просит великого Государя изволить войти под наши стены и оказать великую радость жителям.

— Веди, Ян Станиславыч, — благодушно согласился Иван.

Шире распахнуть врата было уже невозможно, поэтому мы сразу направились внутрь: впереди городская стража и хоругвеносцы, за ними — бурмистр с райцами и протопопом, а следом — уже мы. Над улицами, со стороны рыночной площади, плыл людской гомон, нос с удовольствием втягивал запахи, а лошадка подо мной старалась не наступать на начавшие сыпаться на дорогу перед Государевой телегой цветы.

— Скажи-ка, Ян Станиславыч, чего это за пепелище старое у вас рядышком с портом?

Бургомистр едва заметно вздрогнул:

— По зиме лавка купеческая сгорела, поговорю с хозяином, пущай заново строит — негоже Брест твой, Государь, пепелищем уродовать.

— Строить или нет — дело хозяево, — расписался Иван Васильевич в признании права частной собственности. — Да только на дворе там с часок назад кто-то горшок большой закопал. Не ты ли сие сделать велел, Ян Станиславыч?

На лицах лучших людей города мелькнуло беспокойство. Асимметрия знаний — шары-то рядом с городом все видели, и как будто представляют себе, что с высоты больше видно, но пока сам не полетаешь — не узнаешь, насколько больше. Понимаю, что делает Иван Васильевич — создает у администрации ощущение, что он видит, слышит и знает если не все, то многое.

— Никто из нас сего не велел, Государь, — ответил бургомистр. — Не верят людишки своему счастью, боятся, что Жигмонд со шляхтой вернутся, вот и прячут добро в землю.

Ловок.

— А у ратуши рыжий с другим мужичком дрались в то ж время, — заметил Царь.

— Проверь, — велел бурмистр стражнику.

Тот пришпорил коня и уехал вперед.

— Нехорошо в Петров пост упиваться, но это — их грех, — добавил Царь. — А то, что на башне северной дозорный почивать прямо с копьецом в обнимку улегся — уже не только грех праздности, но и угроза покою горожан.

— Наведем порядок, Государь, только срок дай невеликий, — пообещал бургомистр.

— Дам, — пообещал Царь. — Но недоволен я ныне: в такой светлый день увидел я плоды алчности, пьянства да праздности. Плохо сие, но не велика беда. Знаешь ли ты, Ян Станиславыч, какая погань в городе нашем славном корни пустила?

Здесь уши навострил и я — чего это там Царь углядел?

— Большой город, Государь, — виновато повесил голову бургомистр. — На каждый двор не заглянешь. Но всех лиходеев однажды перевешаем, аки тех Жигмондовых прихвостней, что вдоль дорог на суках ныне болтаются, — напомнил о лояльности города новому сюзерену.

— А чего это «однажды»? — изобразил удивление Иван Васильевич. — Сим днем и начнем. Вели-ка, Ян Станиславыч, туды повернуть, — указал налево.

— Улицы узки там, великий Государь, — заметил бургомистр и сам своих слов испугался, потому что понял — как они выглядят с точки зрения Царя.

— Для кого «узки»? — опасным тоном спросил Иван. — Для Помазанника, али для самого