Кондитер Ивана Грозного 5 - Павел Смолин

Лично мне тяжелее всего дались даже не девочки, которым была уготована участь умереть на жертвенном столе, а стоящие на полках в подвале «препараты» — детские части тел, органы и головы младенцев твари бережно хранили в замечательных стеклянных банках мытищинского производства.

Сидя на установленном в чистом углу двора Корытских складном стуле, я игнорировал радостный гомон за забором и уподабливался Государю в стремлении задавать духовнику риторические вопросы:

— Что за люди? Разве можно так? Еще и банки мои. Я же, батюшка, под варенье доброе их продаю. Под пищу! Считай — под саму жизнь, а твари эти, — скривился на сложенную из десятка связанных «человек» пирамиду. — Вон че творят!

— Нет вины твоей в сем, Гелий, — перекрестил меня сидящий по соседству батюшка Силуан.

Совсем старик уже, голова седая, но окруженные морщинами глаза смотрят со все той же, истовой, верой, которая, кажется, отгоняет от моего духовника все на свете хвори.

— Нет, — согласился я. — В огне моем — вина есть, как ни крути, но здесь — точно нет. Просто горько мне, батюшка.

Был такой отец Кабани у Стругацких в «Трудно быть богом», я теперь очень хорошо его понимаю. Понимаю, но не уважаю — отвечать за последствия дел своих нужно, а не ныть.

— Понимаю горечь твою, Гелий, — вздохнул Силуан. — Не люди здесь жили — бесы! — с отвращением посмотрел на терем.

— Свет истинный — Люцифер! — придавленный родственниками и подельниками к земле Станислав не мог кричать громко, но очень старался. — Он — владыка мира!

— Тьфу, бес! — перекрестился Силуан.

— Затки его, — попросил я дружинника из конвоя.

— Ща, — он подошел к Станиславу, для профилактики отвесил пинков лежащим на нем вповалку тварям и поставил ногу на затылок, вдавив рожу беса в землю.

— Спасибо, но следи, чтоб не помер, — поблагодарил я.

Суд будет — вон, выходят из терема бледные, пропотевшие, отчаянно крестящиеся и испачканные рвотой лучшие люди города. Если мне, насмотревшему и наслушавшемуся в моем времени такого, что вовсе людям видеть и слышать не нужно, поплохело, то что о них говорить? Да, страшные войны. Да, казни публичные. Но то — нормальные, неотъемлемые части жизни, а это — чистая тьма.

Вместе с администраторами вышел Государь. Тоже не очень-то жизнерадостно выглядит, но ему положено быть последним оплотом стойкости.

— Дети как? — спросил он первым делом ближайшего стрелецкого сотника, пока лучшие люди города рассыпались по двору и падали на колени в истовой молитве.

— У батюшек, Государь, — поклонился сотник.

— Полста людишек набрать, — указал Царь на выломанные ворота. — Когда уйдем — пущай посмотрят. Потом на площадь их.

— Да, Государь, — сотник с поклоном ушел отдавать команды.

— Ну что, Ян Станиславыч, — повысил голос Иван Васильевич, глядя на дрожащего и молящегося бургомистра. — Вперед ступай, на площадь, судилище готовь да колья ставь.

Раздавленный увиденным бургомистр не отреагировал, поэтому Государю пришлось сойти с крыльца и могучим ударом посоха в плечо опрокинуть вскрикнувшего от боли Яна на землю.

— А ну встань, дурак! — раздраженно рявкнул Государь.

Бургомистр подскочил и получил еще один удар — Царь ткнул его в солнечное сплетение навершием посоха. Ян вякнул и согнулся, схватившись за живот.

— Развел ересь! Детоубийцы недобрым под носом промышляют! Где этот, который квартальный⁈

— Вон он, Государь! — указал я на медленно пятящегося в тень терема Миколая.

Проглядеть вот такое, конечно, лучшему человеку квартала простительно, но с должности пан точно вылетит, а несколько воспитательных ударов посохом ему не повредит.

— Сюда иди, собака! — велел Миколаю Иван.

Пан уныло побрел, опустив голову.

— А ты чего встал⁈ — замахнулся Царь посохом на бургомистра. — А ну пшел!

— Слушаюсь, Государь! — пискнул Ян и побежал к воротам.

— Бегом! — рявкнул Царь на Миколая.

Тот ускорился, и наткнулся животом на ловко подставленное Иваном навершие:

— Кх-х! — согнулся пополам.

— Ты чем, падаль, смотрел? — спросил Иван и приголубил пана посохом по спине. — Или тоже делишками нечистыми промышлял⁈ — добавил уже упавшему и съежившемуся Миколаю еще пару раз.

— Помилуй, Государь! — взмолился пан. — Не видел, не слышал! Корытский, змея подлая, тварь нечестивая, виду не показывал!

— Зрячий, да не увидит! — ответил ему формулой Государь. — А вы чего встали⁈ — рявкнул на войта и лавников. — Какое без вас судилище⁈ Бегом на площадь! — для ускорения процесса приложил посохом по спине ближайшего лавника. — Тварей нечестивых — туда ж! — указал на пирамиду еретиков.

— Рад я, батюшка, — обратился я к Силуану. — Что не мне погань сию выкорчевывать. Не праздность сие, а радость за то, что Государь у нас на печке не лежит и руки пачкать не боится.

— Многие лета Ивану Васильевичу, — согласно кивнул и перекрестился духовник.

— Уходим! — скомандовал мне Государь.

Завернувшись в мантию, он стал похож на недовольного ворона, и мы с ним покинули двор. Проигнорировав неуместно-радостный (в наших глазах) люд, мы сели на лошадей и направились к рыночной площади. Оставшиеся за спинами дружинники грузили на лошадиные крупы еретиков и запускали в терем ручеек удивленных «свидетелей».

— Падаль! — ярился Иван Васильевич. — Хуже вши! Хуже червя!

— Нет в тварях зла, — согласился я.

— Такой мерзости отродясь не видал, — продолжил выговариваться Государь. — А ежели и там, — кивнул на восток, имея в виду Русь. — Такая ж падаль промышляет⁈ А ежели прямо в Москве⁈ — изо всех сил сжав зубы, он выдавил через них долгое, заставляющее покрыться мурашками спину. — Удавлю-ю-ю!!!

Впервые настолько разгневанным его вижу — оказывается, когда он пытался меня побить, даже не в полсилы злился. Страшно, и не только мне — мой и Государя духовники едут рядом, вжав головы в плечи, дружинники сплошь с каменными до омертвения лицами и словно стараются топать лошадиными копытами потише.

Государь сделал глубокий, с едва слышимым всхлипом, вдох, выдохнул и частично взял себя в руки, вновь получив возможность разговаривать:

— Вот ты, Гелий, машины в Мытищах своих по винтикам разбирать любишь, а это — младенцев!

— Грех непростительный, — согласился я. — Я за