Крылатая война 1915. Книга 2 - Антон Дмитриевич Емельянов

не очень чувствительной, и толк от нее обычно имелся только при ярком солнечном свете. Когда Немец нашел случайного киномана-любителя, что догадался завести свою шарманку и направить в небо, он не рассчитывал на что-то приличное. В лучшем случае темнота, а потом белая вспышка, заполнившая весь кадр, но… Он действовал, и удача оказалась на стороне тех, кто не опускает руки.

Аристократ, получивший камеру в подарок и снимавший чуть ли не впервые в жизни, сработал совершенно непрофессионально. От волнения прямо перед взрывом он начал медленнее крутить ручку, скорость пленки замедлилась, однако именно из-за этого самые важные кадры собрали больше света и вышли гораздо четче, чем можно было ожидать. Еще и сам бой для записи получился удачный. Первая вспышка, которая подсветила тень дирижабля на фоне черного неба, потом расползающееся белое пятно, но за ним прекрасно было видно силуэт «Цеппелина», и даже на взгляд человека из будущего это смотрелось впечатляюще.

— Девяносто метров дороги в будущее, — Немец постучал по стальному корпусу коробки, в которой хранилась его добыча.

Менять такое на деньги было бы преступлением. Или глупостью… Аристократ с камерой оказался глуп и легко согласился на стопку купюр, что Немец так удачно успел подхватить с мертвой старухи. Не самое приятное было дело, но парень собирался выжать из ситуации все, что только можно. И руки запачкать он при этом совершенно не боялся. Тем не менее, от неприятных воспоминаний Немец все-таки поморщился, но мысли о нужных слухах, что уже начали ходить по Петрограду, помогли ему успокоиться.

Что было, то было, а теперь ему нужно просто дождаться и узнать, какая рыбка клюнет на эту приманку.

* * *

Еду домой, еду в Волковыск.

Когда ехал в Вильно, то ныл, что уж слишком долго это тянется. Каюсь, был неправ. Товарный состав, в который мы погрузились вместе с пулеметами, тащился в два раза медленнее. В итоге добраться до места получилось лишь 31 августа. Последний день лета 1915 года — как же на самом деле немного времени прошло с момента моего появления в этом мире. И как же много успело произойти!

На вокзале нас встретил хмурый Котик, лично проверил бумаги, а потом дал добро на пропуск грузовых машин, чтобы доставить нашу добычу на аэродром.

— А все-таки я считаю, что пулеметы на аэроплан — это баловство, — проводил он нас, недовольно качая головой. И как будто незаметно улыбаясь. К чему бы это?

Впрочем, меня сейчас больше интересовали не тайны, а люди, о которых я чем дальше, тем больше думал. Вот вроде бы в своих делах я даже восхищаюсь нашим жандармом, но в чем-то еще… Даже лучшие представители этого времени что-то не спешат меняться и шагать в ногу со временем. Я целых двадцать минут радовался тому, какой я умный, сообразительный и умелый. А потом на подъезде к аэродрому увидел заходящий на посадку «Моран».

— А не слишком быстро он идет? — я не удержался и спросил у сидящего рядом Божича.

Сам-то я, привыкнув к предкрылкам, обычно сбрасывал скорость гораздо больше.

— Ветер сильный, — серб прищурился, тоже всматриваясь в полет.

В этот момент снизившийся «Моран» словно натолкнулся на встречный поток воздуха. Меня все это время судьба миловала от подобного, но тут я сразу вспомнил еще одну опасность, что ждет поверивших, будто познали небо, пилотов. Разная скорость ветра. На высоте она одна, у земли — другая. Ты идешь на посадку, ориентируясь на первую, а потом скорости, которой еще метром выше было достаточно, чтобы держаться в воздухе, начинает не хватать. Если этот момент еще и подловил самолет, когда тот задирал нос для посадки, считай, верная смерть. К счастью, пилот на «Моране» оказался опытным. Шел с запасом по скорости, а когда воздушные потоки у земли попытались его удивить, просто нырнул им навстречу.

— Хорошо, что не запаниковал, — выдохнул я. — Если бы задрал нос, пытаясь уйти на новый круг, то еще больше бы скорости потерял и…

Я не продолжил, и так все было понятно.

— Ничего, граф знает, что делает, — довольно хмыкнул Божич.

Я хотел было спросить, как он догадался, что это именно Орлов, но тут и сам разглядел на борту «Морана» черную розу. После пойманной пулеметной очереди от Ночной Ведьмы сначала Гусев, а потом и граф тоже решили добавить себе на борта рисунки. Почему Орлов выбрал именно розу, да еще и такого цвета, не знаю — хорошо, что не лилию — а вот Гусев намалевал себе молоток. Я, если честно, тогда решил, что он связался с социалистами, но объяснение оказалось проще. Бывший спортсмен, как выяснилось, очень любил мифы, что греческие, что скандинавские, и ассоциация с богом грома показалась ему удачной идеей.

Я-то сам тоже задумывался о каком-то рисунке на свой «Ньюпор», но сначала было как-то не до того, да и идеи в голову не приходили. А после я и вовсе лишился «Десятки»… К слову, о своих самолетах. Мы заехали с нашей добычей прямо к краю взлетной полосы. Я даже успел показать Орлову большой палец до того, как он выбрался из «Морана», а потом… Увидел его.

Ворота нового проклятого ангара были широко открыты, чтобы удобнее работать при солнечном свете. А через них было прекрасно видно силуэт незнакомого самолета и три ползающие по нему фигуры. Я не вылез, а выскочил из машины и со всех ног бросился вперед.

— Иван Андреевич, с возвращением, — первым меня встретил Лукьянов.

Почти сразу показались головы Маркова и, что удивительно, Мамаева. Впрочем, я на них почти не смотрел: все мое внимание привлек мой новый самолет. Подарок от Котика и его департамента. Вот чего он так хитро улыбался при встрече: знал, что Эмилия уже привезла мою прелесть. Я мысленно попросил прощения за все плохое, что говорил, думал и делал в адрес жандарма, а потом прижал к самолету правую руку.

Теплый. «Бристоль МИК 1» то ли успел нагреться от последнего теплого летнего ветерка, то ли его сегодня уже заводили. Неважно, я просто думал, что он рад меня видеть. Если «Ньюпор» с двумя рядами крыльев и растяжками казался хрупким, то этот при одном только взгляде на алюминиевый обтекатель двигателя, наоборот, вызывал ассоциации со стрелой, готовой сорваться в полет. С ракетой, что поставит на колени земное притяжение и сделает то, что еще недавно казалось невозможным.

— Кажется, я придумал, какой сделаю себе рисунок, — тихо сказал я, продолжая гладить самолет. Свой самолет! — Как вам он?

Оторвавшись от своей прелести,