Висельное древо - Бен Ааронович

тихий угол. Когда я был младше, она переходила на крио только когда злилась или хотела, чтобы я что-то сделал — принёс чаю или сходил в магазин. Теперь это знак того, что она собирается обсуждать то, о чём я говорить не хочу.

— Ю эн Беверли дон бин фо лэй даун виз ич азра? (Ты и Беверли уже спите вместе?) — спросила она.

— Маааам! — проныл я.

— А хоп сай ю дэ юз протекшн оо. (Я надеюсь, вы предохраняетесь.)

— Конечно, мы предохраняемся, — сказал я. — И это не твоё дело.

— Ю гет фо тэйк тим эн би кеэфул! (Вы должны быть осторожны и внимательны.)

— Мы всегда осторожны!

Моя мама вдруг посмотрела разочарованно.

— Со ю ван тел ми сей э го тэй бифо а си ми гран пекин дем? (То есть ты хочешь сказать, что пройдёт немало времени, прежде чем я увижу своих внуков?) — спросила она.

— Не уверен, что мы уже на той стадии...

— Бат Анти Кади эн борбор гет ту пекин дем олрэди. (Но у тёти Кади и её парня уже двое.) — сказала мама.

— Знаю! Ты заставила меня пойти на крестины! Помнишь?

— Эн ю биг фо рам. (А ты уже большой.)

— А у него больше свободного времени, — сказал я.

— Э беттэ фо борн пекин уэй ю янг! (Лучше рожать детей, когда ты молод.) — сказала мама. — Это научно доказано.

— Да, мам.

— Ай го лук афта дем. (Я бы за ними присматривала), — сказала она.

— Что?

— Ю борн нау а го менд дэм. (Если вы родите сейчас, я буду с ними нянчиться), — сказала мама. — Так вы оба сможете заниматься своими делами.

Я вдруг задумался, умеет ли моя мама плавать и решусь ли я рассказать Беверли об этом предложении. Не-не-не, подумал я, сейчас это не очень хорошая идея.

К счастью, пришло время выходить через боковую дверь и следовать за чёрной стрелкой, нарисованной на белых кирпичных стенах с надписью «Джазовая комната». По словам моего отца, помещение только что отремонтировали, и акустика стала намного лучше, хотя он скучал по прежнему роялю.

— Джо Харриотт был бы в восторге, — сказал он.

Несмотря на свою роль в истории джаза, это было небольшое пространство с собственным баром и треугольной сценой в углу напротив входа. Бев позаботилась о том, чтобы оказаться в первом ряду, а её друзья нервно держались позади. Она оглянулась на меня через плечо, глаза у неё были тёмные, лукавые, а уголки красивого широкого рта приподнялись в усмешке. Но я хотел остаться у двери — так я мог следить за тем, кто входит.

Волшебники из Безумства или Общества Мудрых, как их называли в те времена, когда над ними нельзя было посмеяться в «Твиттере», так и не научились по-настоящему понимать деми-монд — странное сообщество людей и существ, связанных с магическим миром. Следуя типичной для XVII–XVIII веков мании всё классифицировать, они много рассуждали о пропорциях человеческой и благой или неблагой крови фейри и придумывали названия для всего этого. Большая часть этих теорий была столь же полезна, как учение о светоносном эфире, но это объясняло, почему в некоторых лондонских пабах назвать кого-то гоблином — верный способ получить по лицу. И всё же после двух с лишним лет в Безумстве я обычно узнавал их с первого взгляда.

Этого я узнал сразу, как только он вошёл. Невысокий молодой белый мужчина с острым подбородком и рыжими волосами, зачёсанными назад с гелем. На нём был твидовый пиджак поверх чёрной футболки, штаны в стиле «зомби-хантер» и походные ботинки. Не «Мартинсы», отметил я, а что-то швейцарское, армейское. Я сразу понял, что он хотя бы частично фейри и не из благих. Отчасти благодаря опыту полицейского, отчасти из-за выражения невинного блаженства на его лице, но в основном потому, что в последний раз я видел его, когда он пытался клеить мою тринадцатилетнюю кузину, после чего я провёл по нему полную проверку.

Его звали Рейнард Фоссман, и он был неприятно рад меня видеть.

Он вскинул свою трость в приветствии, я заметил, что она из гикори, а набалдашник — отполированный узел корней. Я подумал было задержать его за ношение оружия, ведь оно не обязательно должно быть таковым по сути — важен же умысел.

— Мистер Фоссман, — сказал я.

— Отлично, — сказал Рейнард и одарил меня лисьей улыбкой. — Вы меня помните.

— Да, помню.

— А как ваша очаровательная кузина? — спросил он. — Надеюсь, всё так же прекрасна?

— Что вам нужно? — спросил я.

— О, мне нужно многое, — сказал Рейнард. — Но в данном случае у меня послание для вашего наставника.

Людям не нравится, когда вы не реагируете на подобное дерьмо. Они могут разозлиться и выйти из зоны комфорта — иногда это приносит полезную информацию или даёт повод арестовать их за нападение на полицейского. Я изобразил самое безразличное выражение лица, но он только склонил голову и посмотрел на меня оценивающе. У него была репутация хитреца — и не только хитреца.

— Передайте ему, — сказал Рейнард, — что я могу свести его с одним человеком, у которого есть вещь, которую он, возможно, захочет купить.

— Что за вещь?

— Последний гроссбух Джонатана Уайлда, — сказал он.

— И что? — спросил я.

— Вы ведь знаете, кто такой Джонатан Уайлд? — спросил Рейнард.

Джонатан Уайлд — самопровозглашённый Генерал ловцов воров. Он прославился тем, что устранил посредников в криминальной цепочке, организовав кражу вашего имущества, его сбыт и последующий возврат вам же. Это была гениальная схема: если вы хотели вернуть своё добро, вам приходилось иметь дело с ним. А если вы были вором и не хотели сотрудничать — вас ждала долгая прогулка к короткой верёвке виселицы Тайберн. Конечно, дело было в XVIII веке, когда джентльмен мог хорошо поужинать, провести время в компании профессиональных дам, а на оставшуюся сдачу с пяти фунтов подкупить судью Высокого суда.

— Он из One Direction? — спросил я.

Рейнард театрально вздохнул и протянул мне визитку.

— Просто убедитесь, что передадите это Найтингейлу, — сказал он и, лишь на мгновение приподняв воображаемый цилиндр перед моей матерью, выскользнул обратно.

Я посмотрел на его карточку, плотная белая бумага высокого качества, стилизованная