Боярский сын. Воин. Часть 1 - Алексей Владимирович Калинин

— Конечно, — усмехнулся я. — Только я за использование идеи мзду потребую.

— Не буду я тебе ничего платить! — возмутился Мишка. — Из соображений вредности и ещё потому, что ты чёрствый и не соболезнуешь друзьям.

— Вот и хорошо. Так и запишу, а потом вспомню о твоих словах, когда ещё раз захочу угостить…

— Жмот! — буркнул Мишка.

В этот момент к нам подошла Мизуки. Наша японская куноичи выглядела, как всегда, безупречно: ни складочки на форме, волосы собраны в строгую прическу, взгляд ясный. Как будто не орала вчера полночи песни и не распробовала «хреновуху». Она поздоровалась со мной легким поклоном, а затем перевела оценивающий взгляд на Мишкино лицо. Ее глаза на секунду задержались на замазанном фингале.

Морозов, почувствовав внимание девушки, тут же втянул живот и начал сбивчиво рассказывать историю про коварный стол, который напал на него посреди ночи. Мизуки слушала его с непроницаемым лицом. Только в глубине темных глаз плясали ироничные искорки.

Когда Мишка закончил жалкие оправдания, она покивала и посоветовала:

— Морозов-сан, в таких слуцаях оцень холосо помогает прилозить лёд. Или цто-нибудь холодное. Это снимет отёк.

— О! Точно! Сейчас как раз пойду искать в столовую лёд, может, кухарки дадут… — обрадовался Мишка поводу сменить тему.

Ядрёна медь, ну что за идиот!

— Задним умом дело не поправишь, — процитировал я старую поговорку. — Мишаня, ты же сам маг льда! Ты же сам можешь сделать ледышку любой формы и температуры!

— Ну да, ну да, — пробурчал он себе под нос, отворачиваясь.

И по его тону было ясно: «Как будто я сам не догадался и всю дорогу до Академии не держал кусок льда у лица!».

Я лишь отмахнулся.

— Ладно, герой битвы со столовой мебелью. Переживай свое поражение в гордом одиночестве. А у нас сейчас какой предмет первым стоит?

Мишка сверился с расписанием в телефоне:

— «Опасные земли: Флора и фауна». Вячеслав Сильвестрович Михотов ведет. И он не любит ждать.

— Тогда идем, — кивнул я. — А то не хочется выслушивать нотации.

Мы направились по гудящим коридорам Императорской Академии. Студенты расступались перед нами. Мой новый статус Дружинника уже был известен всем. Слухи разлетались быстрее лесных пожаров. Многие аристократы провожали меня уважительными, а кто-то и откровенно завистливыми взглядами. Я же шел вперед и приветливо улыбался.

Аудитория профессора Михотова представляла собой просторный амфитеатр. Парты спускались полукругом к кафедре. На возвышении стоял чистый стол, без обычных бумаг. Явно будет представление…

Мы заняли привычные места в среднем ряду. Я скинул сумку, Мишка плюхнулся рядом, прижимая к глазу созданный кусок льда, а Мизуки села по левую руку от меня, бесшумно достав тетрадь и ручку.

Прозвенел звонок. Двери аудитории закрылись, и гул голосов сам собой стих.

Вячеслав Сильвестрович Михотов, сухой, поджарый мужчина с пронзительным взглядом и шрамом, пересекающим лоб, встал за кафедру. Судя по его загадочному взгляду, сегодня на паре нас явно ждал сюрприз.

— Господа адепты, перед началом нашего занятия прошу обратить внимание на нашего нового адепта, — громко произнес Михотов.

Дверь в аудиторию снова открылась. И кто бы вы думали вышел к доске?

В сопровождении хмурого Глеба Долгополого, в аудиторию вошла Ефросинья Степановна Преображенская! Та самая рыжеволосая красавица из караоке-бара «Ночной соловей».

Сегодня на ней не было того вызывающего изумрудного платья. Она была одета в строгую женскую форму Академии: темно-синяя юбка ниже колен, приталенный пиджак с золотыми пуговицами и белоснежная блузка. Но даже эта строгая одежда не могла скрыть ее потрясающую фигуру. Медные волосы заплетены в толстую косу, перекинутую через плечо. Зеленые глаза спокойно озирали аудиторию.

Мы с Мишкой переглянулись. Морозов аж лед от глаза убрал, вытаращившись на девушку. Я же только приподнял брови. Не дело таращиться на новоприбывшую. Это не комильфо.

— Позвольте вам представить нашу новую адептку, — проговорил Михотов. — Княжна Ефросинья Степановна Преображенская. Она прибыла к нам из далекой Сибири и временно будет учиться с нами, пока дела её отца не вынудят уехать обратно.

Вперед выступил Глеб Долгополый. Он положил руку на талию девушки (от чего я заметил, как Ефросинья едва заметно поморщилась, но промолчала) и с гордостью заявил:

— Это моя двоюродная сестра, господа! Поэтому прошу вас отнестись к ней со всем уважением и пониманием. Род Долгополых не даст ее в обиду.

Опаньки! Ядрёна медь!

Так вот, значит, почему ее фамилия не вызвала у меня ассоциаций со столичными кланами. Сибирская ветвь, родственница Долгополых. Значит, тот факт, что я вмешался в конфликт в баре, приобретает новые и пикантные оттенки.

Спас родственницу своего заклятого врага. Какая прелесть!

Ефросинья Степановна обвела взглядом ряды студентов. Ее глаза нашли меня. Она чуть улыбнулась и вежливо кивнула.

Я, не скрывая легкой усмешки, тоже наклонил голову в ответ.

И этот наш безмолвный обмен любезностями не остался незамеченным.

Любава Шумилова, сидевшая на ряд ниже и чуть правее, обернулась. Ее васильковые глаза сузились, превратились в тёмные щели. Она зыркнула на меня, потом на новенькую, потом снова на меня. В ее взгляде читалось столько невысказанных претензий, словно я только что изменил ей с половиной Москвы.

Что за собственнические настроения? Я ей ничего не должен и ничего не обещал!

У и ладно, пусть зыркает. Снежная Королева сама решила держать дистанцию, сама отвешивала мне плюхи, а теперь бесится? Женская логика напоминает магию хаоса, где порядок давно застрелился с горя.

Мизуки, сидевшая рядом, чуть подняла бровь, уловив треугольник взглядов.

— Потом объясню, — шепнул я японке.

Но Мишка, конечно, не сдержался. Его громкий шепот покрыл половину аудитории:

— Еля! Это же она! Вчера в баре! Я же говорил! А ты, Елисей, почему-то сразу утащил меня прочь, даже не дав толком с ней познакомиться! А она вон какая… ух!

Я наступил Мишке на ногу под партой. Морозов крякнул и заткнулся.

Михотов тем временем предложил Ефросинье занять свободное место. И она села рядом с Глебом.

После того, как мы размазали команду Долгополого на Командной дуэли, и после того, как Глеб публично принес мне извинения, от него отвернулись многие прихлебатели. Любава Прокопьевна, которая раньше благосклонно принимала его ухаживания, переместилась на место рядом с Варварой Камышинской, оставив Глеба в изоляции.

Ну что же, теперь его гордое одиночество закончилось. И я бы не сказал, что они смотрелись как плохая пара. Точнее, я бы с куда большим удовольствием оказался на его месте,