Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков

— Что ты, доча, что ты!.. — папа всплеснул руками и глянул на Косса: поясни, мол.

— Мы смотрим на это с иной точки зрения. Кочевники Рейса десятилетьями устраивали набеги на нас и нанесли огромный совокупный урон, не говоря уже о множестве погубленных жизней. Естественно, что мы желаем получить отплату, возмещение ущерба. Простого мира недостаточно, граф Рейс должен понять, что теперь мы задаем правила, а не он. Тем более, в той ситуации, когда у нас есть…

Папа остановил его жестом. Я догадалась, что речь шла о письме. Что же за всемогущая бумага, тьма бы ее?..

— Ладно, доченька. Так или иначе, нам нужен ответ Уилласа. Без его слова мы не примем мир Рейса и не отвергнем. Но сам факт уступок уже радостен! Сделали шаг навстречу — сделают и второй, верно?

— Еще бы! — истово закивал лорд Косс.

— Хочешь чего-нибудь, доченька?

Я хотела. Кроме того, чтобы они забыли свое торгашество, хотела еще другого.

— Папа, сколько у тебя людей здесь и в столице?

— Воинов?

— Да.

— Человек полста.

— Можешь дать мне половину из них на месяц?

— Что ты! — папа засмеялся. — Хочешь взять штурмом Алеридан?

И вдруг сообразил, что я не шучу.

— Глория Нортвуд в беде, ей нужна моя помощь. Она в монастыре Ульяны Печальной, не знаю, в каком именно. А их в Империи двадцать четыре.

— Она не нуждается в помощи, — отрезал отец. — Я читал ее письмо.

— Нуждается, — сказала я. — Глория пишет: «вспоминаю мгновения, проведенные вместе, особенно — бал и прогулку в лесу». Это те случаи, когда я очень помогла ей. Намек на то, что и теперь нужна помощь.

— Намек?.. Хочешь сказать, Глория писала письмо тайком от матери?

Я именно это и сказала. Отец ответил:

— Если ты еще раз упомянешь это письмо, я отберу и сожгу его. Глория — дочь и вассал графини Нортвуд. По любым законам любой земли мы не вправе влезать в их отношения. Тебе это ясно?

— Мне также ясно, что она в беде.

— Я ей сочувствую, — сказал отец. — И ничего больше.

• • •

Меня выпустили на свободу и даже пригласили за общий стол с послами Рейса. Порадовалась бы этому, если б не двойное дно. Подвох вот в чем: я — не я, а живой намек, послание. Пока дикари упирались, меня не было в трапезной. Одни мужчины за столом, это значило: Литленд готов показать зубы. А теперь послы уступили — и вот, как символ оттепели, я снова сижу рядом с ними. Поощрительное яблочко для лошади…

Западники держались странно: как-то скованно. Нет, говорили они громко, как прежде, если смешно — хохотали, если хотели посмотреть — глядели прямо в глаза. Но чего-то им недоставало, я ощущала. Позже поняла, чего именно: послы не знали, что им чувствовать. Унижение ли от уступок врагу? Радость ли от будущего мира и успешного противостояния Северу? Злобу ли к отцу и лорду Коссу, что все тянут с ответом?.. Тем, кто жил при дворе, привычно испытывать много чувств одновременно, и какие-то из них скрывать, другие — показывать, а о третьих — говорить. Но западники были сбиты с толку. Мне стало их жаль.

После обеда прогуливалась во дворе, и меня позвали:

— На несколько слов, красавица.

Синеглазый Моран был не один, с ним вместе — граф, грозный Дамир Рейс. Заговорил именно граф:

— Моран сказал, ты — достойная девушка.

— А до его слов вы имели причины сомневаться?

— Ты — дочь Литлендов.

Граф не дал мне времени ответить на выпад и сразу продолжил:

— В день нашего приезда твой отец получил письмо из Фаунтерры. Мы видели, как прискакал курьер. Скажи нам, о чем письмо?

Конечно, я рассмеялась ему в лицо. Дамир Рейс оскалился, обнажив гнилые зубы.

— Твой отец и этот шакал Косс скрывают письмо, но ведут себя так, будто держат отравленный кинжал за спиной. Подают правую руку, а в левой сжимают клинок. Скажи мне, благородная, ты бы говорила с человеком, который так поступает?

«Благородную» он выцедил сквозь зубы, с презрительной насмешкой. Но и надежда промелькнула в голосе. Я растерялась.

— Мы не просим о подлости, — добавил Степной Огонь. — Лишь хотим поговорить честно. А здесь никто, кроме тебя, на это не способен.

— Не знаю, что было в письме, — честно ответила я.

Говорят, голуби влюбляются на всю жизнь, никогда не меняют пары. Я бы так не смогла. Есть чудовищная несвобода в том, чтобы принадлежать кому-то накрепко, пожизненно, как родовое владение или лошадь, или хуже: как рука или нога. Но есть в этом также величие жертвы. Лишь сильная душа способна на такое самоотречение… и тем больше тяжесть утраты.

Перед закатом две птицы прилетели в Лейси; шурша крыльями, уселись на жердь голубятни. В иное время я бы думала о любви и о себе, о странном и страшном времени, когда стану чьей-то пожизненной голубкой. Но сейчас и птицы имели двойное дно. Герцог Уиллас прислал ответ. Паук в центре паутины подергал за нити, передавая свою волю.

Позже, когда в небе стояла луна, новые птицы вспорхнули к небу. В чем был их смысл? …Боги, как можно так думать! Каков подтекст любви, в чем смысл птиц… Что со мною? Кем я стала?! Однако я думала именно так и понимала: смысл голубей — в их числе. Восемь.

Герцогство Литленд отделяет от Рейса священная река Холливел. На ней имеются четыре брода — я рассказывала тебе о них. При каждом броде — наша крепость. Когда хотят, чтобы известие было доставлено надежно, шлют двух голубей, а не одного. Отец отправил весть во все пограничные форты.

Мы готовимся к войне.

• • •

Что-то я делала в следующий день…

Все стерлось из памяти. Все, кроме ужина. О нем расскажу.

Граф Дамир не вытерпел, когда Косс поднял здравицу.

— Осушим чаши за наше будущее, озаренное теплом дружбы и крепкого…

Тогда граф поднялся и грохнул кулаком:

— Тьма тебя, хитрый змей! Девке своей льсти, а мне скажи прямо: принимаете союз или нет? Ни глотка с тобой не выпью, пока не ответишь.

Косс дернулся, но