Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

Новые экземпляры требовали бумаги, краски и времени у пресса. Я посчитал добавок дешевле первоначального тиража, оставив типографии её заработок, и назвал сумму. Климов записал её рядом с новым количеством.

Я спросил, что ещё ждало моего возвращения. Больше — ничего. С производством он разобрался сам. Просьба заказчика упёрлась только в цену. Я посмотрел на записанную сумму. Климов мог определить, сколько дополнительных экземпляров мастерская возьмёт без ущерба сроку. Мог сохранить форму, рассчитать бумагу и поставить работу в очередь. А затем весь этот готовый ответ должен был лежать до утра ради того, чтобы я назвал число. Получалось глупо.

— А вы сколько бы взяли? — спросил я.

Яков Осипович посмотрел на запись. Сначала назвал бумагу и дополнительное время у пресса, затем прибавил цену работы. Получилось близко к моей сумме. Разница была слишком мала, чтобы ради неё каждую такую просьбу оставлять до возвращения хозяина. Я спросил, что изменится, если заказчик в следующий раз попросит прибавить экземпляров при ещё собранной форме.

Климов перечислил границы. Пока хватает бумаги и добавок помещается в обещанный срок, работа остаётся прежней. Разобрали форму — понадобится новый набор. Кончается нужная бумага — придётся менять материал либо ждать закупки. Дополнительная печать задевает следующий заказ — меняется срок.

Я предложил для обычной допечатки считать цену по тому же порядку, которым мы воспользовались сейчас. Готовый набор второй раз в цену не входит; бумага, печать и работа учитываются заново. Пока форма собрана, материал тот же и обещанный срок сохраняется, Климов может сам принять увеличение и назвать цену.

Яков Осипович уточнил количество. Десять лишних экземпляров и новый тираж вдвое больше первоначального только на словах назывались одинаково — «прибавить». Мы определили предел для такой допечатки. Всё, что требовало нового набора, другой бумаги или меняло срок, возвращалось ко мне. Климов записал это рядом с расчётом.

За несколько недель он уже много раз останавливал мои обещания вопросом о том, можно ли обещанное напечатать. Теперь часть разговора с заказчиком переходила к нему — там, где ответ заранее определяла работа мастерской. Следующая просьба прибавить несколько экземпляров могла обойтись без розысков владельца типографии. Мне это нравилось значительно больше самой возможности назначать цену.

Я спросил ещё об одном: что делать, если вместе с количеством заказчик захочет поправить текст. Здесь Климов оставил прежний порядок. Правка могла потребовать нового набора, а вместе с ним изменить и срок, и цену. Такой заказ возвращался ко мне. С этим я согласился. Дополнительные экземпляры Климов теперь мог продавать самостоятельно; дополнительное вдохновение заказчика по-прежнему доставалось мне.

Я снова посмотрел на вчерашние оттиски. Пока я ездил за город следить, чтобы два офицера не убили друг друга из-за второго куплета, здесь исправили пробу, продолжили заказ и разобрались с новым количеством. Утром мне досталась одна цена. С таким объёмом собственной незаменимости я был готов примириться. Оставалась задача, которую Климову передать было трудно.

Завтрак я проспал. До обеда времени оставалось ещё порядочно. Я отправился на кухню узнать, нельзя ли сегодня получить его раньше.

* * *

В четверг типография занималась своим заказом, а после обеда мне принесли записку от Хлудова. Парамон Ильич приглашал к чаю и между прочим интересовался, как идут дела мастерской. За последние недели типография успела стать достаточно удобным предметом для приглашений: о ней можно было спросить почти в любой день и почти наверняка получить новый ответ. Я поехал.

Дела мастерской продержались за столом недолго. Хлудов выслушал, что работа идёт, уточнил, появились ли новые заказчики, и перешёл к тому, ради чего, собственно, меня и позвал. Сообщил, что князь продолжил писать Анфисе.

Парамон Ильич гораздо лучше помнил число писем, чем содержание спора. Его интересовало, что после первого письма последовало другое, Анфиса ответила, затем переписка продолжилась. В изложении Хлудова старые книги играли примерно ту же роль, какую в торговом деле играет повод открыть счёт: важнее самого повода было то, что дело после него не прекратилось.

Анфиса рассказала иначе. Спор, начавшийся у меня в конторе, переехал на бумагу. Илларион Петрович возвращался к её доводам, она возражала, он находил новое основание для возражения. Один вопрос успел породить следующий, потом ещё один. Содержание последних разногласий она пересказала лишь в общих чертах, и я был ей за это благодарен. Старые книги я начинал уважать всё сильнее, однако проводить вечер внутри библиографического спора пока не собирался.

Гораздо интереснее было другое. Анфиса помнила, в каком месте князь возразил ей в предыдущем письме, на что сослался и какой вопрос оставил в конце. Хлудов помнил, сколько писем уже пришло. Каждый следил за своей частью дела.

Парамон Ильич несколько раз возвращался к князю, каждый раз начиная с книг и заканчивая тем, что Илларион Петрович, очевидно, относится к переписке всерьёз. Анфиса поправляла отца там, где он слишком свободно пересказывал содержание, и снова возвращалась к самому спору.

Мне отводилась роль слушателя. Ещё недавно приходилось искать для этих двоих повод оказаться в одной комнате. Теперь один повод успевал произвести два новых раньше, чем я узнавал о первом.

Хлудов всё-таки добрался до вопроса, ради которого, вероятно, и выбрал чай вместо простой записки. Его занимало, насколько обычна такая переписка для князя и не следует ли Анфисе отвечать более сдержанно.

Я знал для ответа значительно меньше, чем Парамон Ильич надеялся. Илларион не отчитывался передо мной о своей корреспонденции, а подсчитывать его письма к другим образованным барышням мне до сих пор в голову не приходило.

Анфиса избавила меня от необходимости изображать специалиста по княжеской почте. Она собиралась отвечать на то, о чём её спрашивали, и возражать там, где считала князя неправым. Хлудов принял такой результат без особого восторга. После этого разговор перешёл на другие дела, и к переписке мы уже почти не возвращались.

Домой я ехал с любопытным результатом чаепития. Формальным поводом приглашения была типография. Настоящим — княжеские письма. При этом единственным участником первоначального сватовского предприятия, которому понадобилось обсудить со мной дальнейшие действия, оставался сам Хлудов. Анфиса и Илларион обходились своими.

В пятницу до второй половины дня княжеская линия моего участия не требовала вообще. Потом принесли записку от Неретинских. Я развернул её в конторе.

Илларион Петрович сообщал, что один из вопросов, возникших в переписке с Анфисой Парамоновной, удобнее разрешить по книгам его библиотеки. Хлудов и Анфиса приглашены к нему в понедельник вечером на ужин. Князь будет рад, если я также присоединюсь. Я перечитал последнее предложение.

Отметил, что мне не пришлось