Для тебя бессмертный - Сим Симович

Костер — единственное живое существо в этом круге мрака.

Огонь пляшет на сучьях плавника, выбрасывая в небо снопы искр. Пламя лижет старое дерево, пропитанное морской солью, отчего языки огня окрашиваются в зеленый и синий цвета.

Вокруг костра сидят люди.

Их лица — маски из теней и рыжих бликов. Усталость, въевшаяся в морщины. Глаза, блестящие в полумраке. Солдаты Ричарда, ждущие погрузки на корабли, которые унесут их еще дальше от дома.

Виктор сидит чуть в стороне.

В руках — фальшион. Тяжелый кусок дешевого железа, выданный интендантом. На коленях — точильный камень, гладкий, серый брусок, смоченный слюной.

Шшш-шшш.

Звук ритмичный. Монотонный. Успокаивающий. Камень скользит по кромке лезвия, снимая микроскопический слой металла. Стальная пыль смешивается с влагой, превращаясь в серую пасту на пальцах.

Напротив сидит старик.

Не по возрасту, а по опыту. Кожа дубленая солнцем до черноты. Седая борода, заплетенная в косички на манер викингов, но с вплетенными в них цветными бусинами Востока. Левого глаза нет — веко зашито грубым швом, стянувшим кожу в узел.

Его зовут Одо. Он был там. В первом походе. Вернулся и теперь идет снова. Почему? Никто не знает. Может, смерть забыла забрать его в первый раз.

Одо говорит. Голос тихий, скрипучий, как песок на зубах.

— … Вы думаете, жара — это когда солнце печет голову? — старик сплевывает в огонь. Плевок шипит. — Нет, щенки. Жара там — это молот. Она бьет тебя, как только сходишь на берег. Воздух дрожит. Металл доспеха нагревается так, что кожа под ним слезает лоскутами. Ты варишься в собственном соку, как рак в котле.

Жан «Крыса» сидит рядом, обхватив колени руками. Слушает, открыв рот. В его глазах отражается ужас.

— А вода? — спрашивает кто-то из молодых рекрутов.

— Вода — это яд, — усмехается Одо. — Пить из ручьев нельзя. Сарацины травят колодцы трупами. Пьешь — и через час дрищешь кровью, пока кишки не вылезут наружу. Вино скисает за день. Остается только моча и уксус.

Шшш-шшш.

Виктор переворачивает клинок. Другая сторона. Движения выверенные. Угол заточки идеальный. Ему не нужно смотреть на лезвие. Руки помнят.

— А сарацины? — шепот Жана. — Они правда… с рогами?

Одо смеется. Смех сухой, похожий на кашель.

— Рога? Нет. Они люди. Только быстрые. Как змеи. У них кони — ветер. У них сабли из такой стали, что рубят кольчугу, как масло. И они не дерутся стенка на стенку, как мы. Они жалят. Налетели, ударили, ушли в пески. Ты машешь мечом, а рубишь воздух. А потом тебе в спину прилетает стрела.

Старик наклоняется к огню. Его единственный глаз горит фанатичным блеском.

— Но самое страшное — это огонь. Греческий огонь.

Тишина у костра становится плотной. Даже цикады, кажется, умолкают.

— Жидкое пламя, — шепчет Одо. — Оно льется из труб. Оно горит на воде. Его нельзя потушить. Ты прыгаешь в море, а оно горит на тебе. Ты катаешься по песку, а оно въедается в мясо. Люди кричат… Я слышал эти крики тридцать лет назад. Они до сих пор у меня в ушах.

Шшш-шшш.

Виктор останавливает руку.

Проверяет остроту. Подушечка большого пальца касается лезвия. Легкое нажатие. Кожа расходится без сопротивления. Тонкая красная линия крови выступает на пальце.

Боль — сигнал. Оружие готово.

Он слизывает кровь. Металлический привкус.

— Зачем ты пугаешь их, старик? — голос Виктора звучит неожиданно. Глухой бас, идущий из грудной клетки.

Одо поворачивает голову. Щурится на гиганта.

— Я не пугаю. Я готовлю. Страх полезен. Страх заставляет держать щит выше. Герои умирают первыми. Трусы живут долго. А те, кто боится, но делает — выживают иногда.

Виктор смотрит на огонь. В пламени он видит не греческий огонь, а просто энергию. Разрушение. Хаос.

— Страх сковывает, — говорит он. — Смерть неизбежна. Бояться ее — значит умирать каждый день.

Одо хмыкает.

— Философ с тесаком. Посмотрим, что ты запоешь под стенами Акры, когда камни с неба посыплются.

Виктор не отвечает. Он достает кусок промасленной тряпки. Протирает лезвие. Металл тускло блестит. Теперь это не просто кусок железа. Это инструмент разделения материи. Инструмент перерезания нитей судьбы.

Жан дрожит.

— Я не хочу гореть, — шепчет он, теребя свои амулеты. — Я хочу домой. К маме. У нее суп с капустой…

Виктор кладет тяжелую ладонь на плечо друга.

— Ты не сгоришь.

— Откуда ты знаешь?

— Я буду рядом.

Это не обещание утешения. Это констатация факта. Щит. Стена. Виктор знает свою роль. Он — таран. Но таран может и прикрывать.

В кустах за спиной хрустит ветка.

Реакция мгновенная.

Фальшион в руке Виктора описывает дугу. Острие замирает в сторону звука. Статика исчезает, сменяясь напряжением пружины.

Из темноты выходит сержант Бертран. Он держит руки на виду, ухмыляясь.

— Тише, зверь. Это я. Отлить ходил.

Бертран подходит к костру. Пинает сапогом полено. Искры взлетают вверх, к звездам.

— Хорошая реакция, — кивает сержант. — Но слух подвел. Я топал как слон специально.

Виктор опускает меч. Возвращает его в ножны. Кожа скрипит.

— Спите, — командует Бертран. — Завтра погрузка на рассвете. Флот идет на Мессину. Король Ричард хочет провести зиму на Сицилии. Там тепло. Там вино. И там много денег, которые можно отнять.

Солдаты начинают укладываться. Заворачиваются в плащи, ищут места помягче на каменистой земле.

Одо ложится