"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

завтра эти три слова спросят у кого-нибудь ещё. — Айра положила плюшку. Есть расхотелось. — У них теперь не бумага. У них теперь люди. Бумага кончается, люди — нет.

Помолчали. Замок под рукой Серака провернулся ещё раз — мягко, вхолостую: руки Серака не умели лежать без дела, даже когда дела не было.

— Значит, сидим тихо, — подытожила Айра.

Слова были те же, что всю зиму. Весили — иначе.

— Мы великолепно умеем сидеть тихо, — вздохнула Тай и подперла щёку кулаком. — Лучшие в академии. Нас скоро можно будет сдавать внаём — для засад.

На этом с главным было покончено. Тай взялась за холстину, Серак ссыпал замок в карман.

— Ещё одно, — сказала Айра.

Сказала, видимо, таким голосом, что холстина замерла на полусгибе, а Верен снова открыл тетрадь.

— Трое с первого курса Архива что-то замышляют.

— Это которые экзамен провалили? — Тай даже обиделась. — Я их кормила. Они хорошие.

— Хорошие. Собираются по углам. Ведут списки. Вопросы задают правильные — я слышала. А девица их сегодня плакала над нтарами. Напоказ. Я почти купилась.

— Мы тоже собираемся, — заметил Серак, так и не вынув руку из кармана. — И вопросы задаём правильные.

— Вот именно.

Серак обдумал это. Кивнул. Возразить по существу было нечего.

— Может, ей правда жалко было, — вступилась Тай. — Нтары же. Узелочки.

— Может. — Тоном, каким соглашаются с версией слабой, но пока не опровергнутой. — За ними всё равно нужен глаз.

— Послежу. Как кормить приду, так и послежу.

На том вопрос троих закрыли, и Верен закрыл тетрадь — записывать оказалось нечего.

Совет кончился: холстину досвернули, корзинку Тай понесла на кухню, и разошлись по одному, как расходились всегда, — с перерывами, в разные двери.

Айра вышла последней и дальше пошла через Корпус: к крылу Тени короче было переходом, а не двором.

В коридоре ей попались книжные шкафы. Обычные: тёмное дерево, сомкнутые корешки, пыль по верхней кромке — мебель, мимо которой ходят не глядя, и все ходили не глядя. Она бы тоже прошла. Если бы сумела вспомнить, чтобы вчера в этом коридоре стоял хоть один.

По пыли на верхней кромке тянулась цепочка мелких следов — от края до края, аккуратно, по самому верху, и обрывалась там, где кто-то небольшой спрыгнул и ушёл своей дорогой.

Значит, и ты посмотрел. И тоже ничего не сказал.

Глаз зацепился, поискал, за что именно, не нашёл — и отпустил. День и так вышел длинным.

У доски она притормозила, не собираясь: белел свежий лист, белее остальных, — третье объявление за день, и день, судя по всему, решил не мелочиться. Она подошла и прочла.

Учебная часть доводила до сведения: к весенним испытаниям в академию возвращается ректор. Расписание испытаний остаётся без изменений.

Она перечитала. Ещё раз. Слова не поменялись.

Двор узнает утром — двор будет читать это вслух, с выражением, по третьему разу, и переворачивать вверх дном все свои ставки. Она узнала с доски, как все. Как любой прохожий.

И раньше всех — потому что перо сказало ей ещё утром. Грело сильнее обычного, как топят печь, когда ждут гостей, — а она, дура, спрашивала у него «ты чего».

Он едет.

Глава 12. Письменное

Глава 12. Письменное

Рассвет по бирке полагался Айре, и она пришла раньше рассвета.

Не из усердия — из выучки: в любое место, где тебя ждут, приходить стоило до того, как ждать начали. Двор лежал серый, пустой, ни одного человека от ворот до колодца, и даже примета в такой час не работала: избегать серых было некому. Доска с тремя вчерашними листами белела в полутьме, как забытая на морозе простыня. Читать их народ придёт позже — вслух, до дыр.

Перо грело.

Топило оно по-вчерашнему, сверх всякой меры, и злость на него прошла сама собой, ещё ночью: у тепла теперь имелось имя. Едет. Оповещены.

Знаю, знаю. Можешь не повторять.

В Корпусе стояла та тишина, которая бывает в этих стенах только перед большим днём. Коридором к Большой аудитории Айра шла мимо книжных шкафов — они стояли, где стояли вчера, тёмное дерево, сомкнутые корешки, — и глаз опять зацепился, и опять не нашёл за что. Она не стала ему помогать. У глаза с этим семестром были свои счёты.

У дверей аудитории обнаружился куратор Отт — в такой час, будто других часов у него не водилось. Он глянул на протянутую бирку, на Айру, снова на бирку.

— Проходим.

Большая аудитория на рассвете была гулкой и нетопленой. Скамьи поднимались кругами в серую высоту, высокие окна стояли ещё синие, и первая партия — пёстрая, все три цвета вперемешку, человек с два десятка — рассаживалась пореже друг от друга, как велели: чтоб не списывать. Серые садились с приборами: по два пера, тетради, чернильницы с запасом. Клинок садился, как садятся в засаду, из которой не выйдут. Тень садилась ближе к стенам.

Себе Айра взяла край — простенок за спиной, обе двери на глазах. Из привычки, не из нужды: что брать в этом зале, она не знала, а выходы посчитались сами.

Через ряд от неё устраивалась Тай — ей тоже выпал рассвет, и она несла его тяжело: зевала так, что жаловались скамьи.

— Я думала, рассвет — это которое попозже, — шёпотом поделилась она через проход. — Ну, рассветёт когда. К обеду.

На стол перед каждым лёг лист с печатью в углу. Перья выдавали тут же, у кафедры, и Ним, дойдя до своей очереди, казённое перо не взяла — показала своё, принесённое. Своему она доверяла: сама очинила, сама проверила.

— Пишут одинаково, — заметили ей.

— Вот и посмотрим. — И Ним пошла садиться.

Лектор Эйн вошёл без колокола, старый и опрятный, со стопкой листов, толстой не по числу пишущих. Взошёл на кафедру, разложил своё, оглядел зал поверх стопки — и по одному этому взгляду читалось, что день этот он любит давно и взаимно.

— Испытание письменное, — сообщил он. Голос был тот самый, каким в этих стенах весь год наливали тёплое молоко. — По истории Совета. Вопроса три. Отвечать своими словами, дат не бояться: даты вас уже не спасут.

Зал скрипнул скамьями. Эйн взял верхний лист.

— Вопрос первый. Причины и следствия Второго передела.

Серые склонились и