"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Юст остался стоять с видом человека, которого наконец выслушали всерьёз. Он сиял тихо и весь.

Шутка не пришла. Айра подождала её, как ждут запаздывающую сдачу, — колкость, укол, что-нибудь про книжечку и грифель. Не пришло ничего. Человек в тёмно-зелёном унёс в рукаве две строки, и в этих двух строках лежало «зимой все что-то искали» — задаром, за один вежливый разговор, посреди холла, у неё на глазах.

Бирку с утренним часом она сжимала в кулаке всю перекличку и разжала руку, только выйдя из холла. На ладони остался след её краёв — глубокий, как клеймо.

К архиву она шла в сумерках и у ворот упёрлась в толпу.

Толпа стояла тихая, торжественная и смотрела в одну сторону. Над головами, на столбе у ворот, белело второе за день объявление — короче первого: «Существа, в перепись живности не внесённые, содержанию на территории академии не подлежат». Внизу, под объявлением, происходило само содержание.

Нтары уходили.

Они шли гуськом, друг за другом, по вытоптанной к воротам дорожке — головастые, серо-бурые, на птичьих лапках, и у каждого за плечом висел узелок. Узелки были справлены из чужих носовых платков. У переднего нтара из узелка торчала кисточка от чьей-то шапки. Шли понуро, не оглядываясь, с достоинством выселенных жильцов, которые ничего не забыли и ничего не простили.

Распоряжение им, по слухам, зачитывали вслух. Трижды. Первые два раза нтары разбегались, унося по мелочи.

Двор прощался. Кто-то вынес горбушку — передний нтар принял её не останавливаясь и упрятал в узелок целиком. Прачка утирала глаза уголком платка. Даже конюх стоял без шапки.

Сливочная плакала.

Стояла в первом ряду, между щуплым и плечистым, и промокала глаза рукавом серой мантии — открыто, никого не стесняясь. Искренне или на публику — Айра поставила бы на публику, да только ставок никто не принимал, а рукав намокал вполне убедительно.

Она по нтарам плачет. По ворью с узелками. Это какой же школы человек.

— Вы чего тут мокнете? — Старшекурсник Клинка притормозил рядом, оглядел процессию, провожающих, заплаканных. — У них за поленницей дыра. Третий год через неё лазят. К ужину вернутся.

И пошёл себе дальше.

Процессия секунду ещё держала строй. Потом передний нтар оглянулся — и, видимо, понял: представление кончилось, занавес сорвали, публика расходится. Строй брызнул врассыпную — под поленницу, в водосток, прямо в ноги провожающим, узелки в зубах, — а двое на бегу ухватили за рукава какого-то первокурсника из тех, что помельче, и поволокли к дыре: открыто, чего уж теперь. Выбирали со знанием дела — по весу. Первокурсник успел сказать «ой», сосед сгрёб его за шиворот, и одно мгновение нтары с академией мерились, чей хват крепче. Крепче оказалась академия. Нтары бросили добычу и сгинули.

— В прошлом году они троих увели, — вспомнил кто-то с уважением. — В прачечную. Те до самого распределения там просидели.

Сливочная досушивала рукав и спорила с плечистым — судя по жестам, отстаивала право на пролитое. Спасённого отряхивали всей толпой. Вид у него был как у человека, которого чуть не взяли в лучшую жизнь — и передумали.

Дыра за поленницей. У самой земли.

Отметилось это само, без спросу — тем же нутром, которым всегда считались выходы из любого зала. Айра не стала мешать. Пригодится, не пригодится — на полку.

До архива было два перехода и лестница. Она прошла их скорым шагом, ни разу не свернув: за день накопилось столько, что нести это следовало своим — и не откладывая.

В архиве пахло старой бумагой и, наперекор всей бумаге, корицей: Тай пришла раньше и уже расстелила на столе холстину. Корзинка стояла початая. Верен сидел над тетрадью, Серак — у торца стола, при замке и маслёнке: замок был разъят на честные составные части и слушался.

— Ну наконец-то. — Тай пододвинула ей табурет и сунула в руки плюшку раньше, чем Айра успела сесть. — Ешь. У тебя лицо как у остывшей похлёбки.

Айра съела. Потом рассказала — по порядку, коротко, как докладывают: вчерашний стол в канцелярии, палец по строкам, две стопки. Сегодняшний холл. Отт и человек Кер. Юст.

— Двадцать третий, — произнёс Верен.

Он не спросил — назвал. Ключ, с которого прошлой зимой началось всё их следствие: выданный чин по чину, под подпись — человеку, которому его нельзя было давать в руки. Перо своё Верен отложил ещё на «двух стопках» и слушал остальное уже с закрытыми глазами, как слушают знакомую песню, в которой сейчас соврут.

— Строку я помню. Я её нашёл. — Верен открыл глаза. — Три ночи искал. Гордился. — Он произнёс это без горечи, как справку. — Хорошая строка. Подпись, дата, номер ключа. Её теперь читает человек, который умеет читать.

— Так пусть не дочитает. — Тай подалась вперёд. — Хочешь, лист сгорит? Случайно. У меня получится, у меня всё горит.

— Листов два. Второй у стражи.

— Сожгу оба.

— А память того, кто выдавал?

Тай подумала. Честно, с усилием — она явно примеривалась к чужой памяти со спичками, и спичек не хватало.

— Не достану, — признала она с сожалением.

— Никто не достанет. — Верен придвинул тетрадь на палец, выравнивая. — И бумагу жечь не надо. Потерянная бумага кричит громче целой — в этом зале по чужим потерям всё и находят. Я сам так нахожу.

— Ничего не сломано, — подал голос Серак. Он собрал замок, повернул ключ: механизм сработал мягко, без щелчка. — Чинить нечего.

В том и беда, и лучше Серака её бы никто не выговорил. Ничего не сломано. Ведомости лежат, где положено. Строка стоит, где записана. Юст не соврал ни словом — Юст вообще не умеет врать, у него это в уставе не значится. Всё в этой истории работало исправно, как хороший замок. Просто с той стороны замка теперь стоял человек с книжечкой и подбирал ключ.

— Юсту сказать, чтоб молчал? — спросила Тай без большой надежды.

— Юст сказал три слова: зимой все искали. — Айра покрутила в пальцах недоеденную плюшку. — Он под ними распишется. Он под всем расписывается, он так устроен. И он ни в чём не виноват — вот что хуже всего. Виноватого можно было бы заткнуть.

— А завтра? — Верен смотрел на свою тетрадь.

— А