Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Голос Захара Коровина был густым, с хрипотцой заядлого курильщика, хотя старик бросил эту привычку лет десять назад, и разливался по ординаторской, заполняя её уютным бормотанием. Коровин сидел на диване, закинув ногу на ногу, и травил очередную байку из своей бесконечной коллекции.

Напротив него, подобрав под себя ноги, устроилась Елена Ордынская. Она уже пришла в себя и теперь слушала старика с лёгкой улыбкой на бледном лице, и Семён с удовольствием отметил, что выглядит она сегодня гораздо лучше, чем вчера. Щёки порозовели, тени под глазами стали не такими глубокими, а взгляд утратил ту пугающую пустоту, которая появилась после истории с Загорской.

Биокинез, оказывается, высасывает из человека не только силы, но и что-то ещё. Что-то важное, что сложно определить словами. Семён видел, как Ордынская это делает, и до сих пор не мог решить — восхищаться этим или ужасаться.

— … и что ты думаешь? — Коровин хлопнул себя по колену. — Оказалось, он три дня назад проглотил обручальное кольцо! Жены! Потому что она его застукала с соседкой и хотела развестись! Решил, значит, что если кольца нет — то и брака нет!

Ордынская тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

— И что с ним стало?

— А что с ним станет? Прооперировали, кольцо достали. Жена его всё равно выгнала, но уже с кольцом. Справедливость, так сказать, восторжествовала.

Семён улыбнулся в свою чашку. Коровин обладал редким даром — он умел разряжать атмосферу одним своим присутствием. Рядом с ним даже самые напряжённые ситуации как-то сглаживались, становились выносимыми.

Хорошо тут, подумал Семён. Спокойно. Как в центре урагана, когда вокруг всё бушует, а ты сидишь в тишине и знаешь, что рано или поздно буря вернётся, но пока — пока можно просто дышать.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезался грузовик.

Александра Зиновьева влетела в комнату, как королева, вынужденная посетить хлев для простолюдинов. За ней, чуть более сдержанно, вошёл Глеб Тарасов. На лице выражение человека, которому не дали кого-нибудь порезать уже целых двенадцать часов.

— Ну и? — Зиновьева обвела ординаторскую взглядом, в котором читалось примерно столько же энтузиазма, сколько у кошки, которую заставили купаться. — И это ваш хвалёный Центр? Революция в диагностике? Прорыв медицинской мысли?

Она подошла к окну, отодвинула штору и уставилась на больничный двор с видом человека, созерцающего конец цивилизации.

— Один пациент. Один! И тот уже прооперирован. Лежит, выздоравливает, никакой диагностической загадки. Я сюда деградировать приехала! Мозги в кисель превращать от безделья…

Тарасов прислонился к дверному косяку и мрачно кивнул.

— Руки чешутся, а резать не кого. Если так пойдёт и дальше, я плюну на всё и вернусь в Саратовскую городскую. Там хотя бы аппендициты есть. Грыжи. Что-нибудь, чем можно заняться, а не сидеть и в потолок плевать.

Коровин прервал свою байку и посмотрел на вошедших с выражением человека, которому в чай плюнули.

— О, явились, голубчики. А мы тут как раз обсуждали, как хорошо без вас было.

— Захар Петрович, — Зиновьева даже не обернулась, продолжая сверлить взглядом окно, — я вас безмерно уважаю, но если вы сейчас начнете свои нравоучения про «молодёжь нынче пошла», я за себя не ручаюсь.

— Да куда тебе за себя ручаться, милая, ты ж и скальпель-то толком в руках не держала, всё больше по книжкам да по теориям.

Зиновьева резко развернулась, её глаза опасно сузились.

— Я, между прочим, закончила столичную академию с отличием и…

— И что? — Коровин невозмутимо отхлебнул чая. — Диплом у тебя красивый, спору нет. В рамочку повесить — самое то. А вот чтобы в человека руками залезть и понять, что там не так, — для этого, деточка, диплом не нужен. Для этого опыт нужен. Чутьё. Ну и немножко — вот тут.

Он постучал себя по груди, в районе сердца.

— У меня этого «тут» больше, чем во всей вашей провинциальной богадельне вместе взятой, — процедила Зиновьева, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Семён почувствовал, что должен вмешаться. Не потому, что ему хотелось лезть в чужую ссору, а потому, что молчать было бы… трусливо, наверное. Он теперь часть команды. Команда Разумовского. И эту команду нужно защищать.

— Мы только открылись, — сказал он, и его собственный голос показался ему удивительно твёрдым. — Центр работает меньше недели. Слава о нём ещё разойдётся. Сложные случаи сами начнут к нам стекаться, когда люди узнают, что мы можем.

Зиновьева посмотрела на него так, будто впервые заметила его присутствие.

— О, Величко заговорил. Герой дня, спаситель бабушек. Скажи мне, герой, а что ты будешь делать, когда сложные случаи закончатся? Когда окажется, что ваш Разумовский — просто талантливый везунчик, которому пару раз повезло угадать?

Семён почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Илья не везунчик. Он…

— Гений, да-да, я слышала. Все только об этом и твердят. Гений, гений, гений. — Зиновьева закатила глаза. — Знаешь, сколько «гениев» я видела за свою карьеру? И знаешь, где они все сейчас? Половина спилась, половина сидит в каких-нибудь дырах и принимает бабок с давлением.

— Александра Викторовна, — голос Ордынской прозвучал тихо, но в нём была та особая нотка, от которой Семёну стало не по себе. — Может, хватит?

Зиновьева осеклась. Что-то в тоне Ордынской заставило её захлопнуть рот и посмотреть на молодую целительницу с неожиданной настороженностью.

— Я просто констатирую факты, — буркнула она, отводя взгляд.

— Вы констатируете своё плохое настроение, — Ордынская поднялась с дивана, и её движения были плавными, почти кошачьими. — Вам скучно. Вы привыкли к другому ритму. Я понимаю. Но это не повод оскорблять людей, которые…

— Да господи боже мой! — Зиновьева всплеснула руками. — Да не оскорбляю я никого! Я просто говорю, что если ничего не случится в ближайший час, я умру со скуки! Буквально умру! Лягу вот тут, на этот ваш дурацкий диван, и испущу дух от тоски и безделья!

Тарасов хмыкнул.

— Ну, хоть какой-то пациент будет.

И в этот момент над дверью ординаторской взвыла сирена.

Красный маячок замигал, заливая комнату тревожным светом. Звук был пронзительным, режущим уши — тот самый звук, который вбивается в подкорку каждого медика и означает только одно: где-то умирает человек.

Все замерли.

— Накаркала, — Коровин поднялся с