Фантастика 2026-32 - Евгений Александрович Белогорский

— Ну как тебе сказать, Платон Сергеевич, знакомься, — Владимир Николаевич махнул рукой в мою сторону, сделав затяжку. — Алексей. Будущий жених моей Иришки и, по воле судьбы, человек, который влип в одно… Деликатное государственное дело, так сказать. Утверждает, что без этого урода у нас все пойдет по одному месту, а парень пока что меня не подводил, вот я и решил его послушать. Рискнуть, да и ситуация у нас такая, что хуже точно не будет.

Платон Сергеевич перевел свой тяжелый оценивающий взгляд на меня. В его взгляде не было ни презрения, ни любопытства, лишь холодный профессиональный интерес, как у патологоанатома к трупу, который умер по какой-то интересной причине.

— Алексей… Значит… — протянул он мое имя. — А вам-то он зачем, этот Север? Что он может дать такого, чего нет у всего министерства внутренних дел? У господина министра? У его команды? Вот скажи мне, Алексей? — он кивнул в мою сторону, ожидая ответа.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как дым и алкоголь бьют в голову.

— Господин начальник, я знаю Севера лучше всех остальных, и он не просто преступник. Он — атомная бомба в человеческом обличье. У него есть то, чего нет у солдат и бюрократов: абсолютная, животная хитрость крысы, которая выживает везде, в любой канализации! Полное отсутствие страха перед любыми правилами, писаными и нет, и, конечно, его особый взгляд на мир. Он видит не проблемы, а дыры в них. Не охрану, а слабые звенья в цепочке. Наш противник мыслит не как генерал или обычный аристократ. Он мыслит как волк в лесу. Как самый гениальный преступник в Российской Империи. Чтобы поймать Тони Волкова, нужно думать хотя бы на полшага вперед, а для этого нужен тот, кто думает, как он, но находится на нашей стороне.

Платон Сергеевич долго смотрел на меня, не моргая. Потом медленно, очень медленно кивнул. В его взгляде промелькнуло нечто вроде уважения. Сурового, неодобрительного, но все-таки уважения.

— Понял… Логика, конечно, в этом есть… Идея неплохая, но чертовски опасная. Ладно, не мне судить, дело ваше. Пройдемте, только предупреждаю — заключенные не сразу приходят в себя. Криокамера — это вам не просто за решеткой сидеть.

* * *

Мы прошли по длинному, тускло освещенному коридору, вырубленному в скале. Стены местами были покрыты инеем. Слышался далекий, монотонный гул генераторов и систем жизнеобеспечения. Воздух с каждым шагом становился все холоднее и холоднее. Мы дошли до тяжелой металлической двери. Платон приложил ладонь к сканеру, что-то пробормотал, дверь со скрежетом открылась, и мы зашли в лифтовую кабину.

Она была огромной, обшитой сталью, с решетчатым полом. Когда мы зашли и двери закрылись, Платон ввел на панели длинный код. Лифт не поехал вверх или вниз — он поехал куда-то вглубь. Ощущение было странным, будто нас заглатывает эта скала.

— Этаж «ПЖ», — сухо пояснил Платон, не глядя на нас нажав на кнопку. Я догадался, что это значит — пожизненно осужденные.

Лифт остановился с мягким, почти неслышным стуком. Мы вышли не в коридор, а на металлический мостик, проложенный над бездной. По обе стороны от него, в несколько ярусов уходя в темноту, стояли ряды вертикальных криогенных камер. Саркофаги из матового армированного стекла и сияющего морозным блеском металла. Зрелище было завораживающее.

— Мы прибыли… — голос Платона звучал приглушенно. — Здесь навечно остаются в забвении те, кого нельзя исправить и кого нельзя выпустить назад наружу. Чье существование — постоянная угроза имперскому спокойствию.

Я прошел по мостику, невольно заглядывая в ближайшие камеры. Эти лица… Застывшие, обездвиженные, но не спящие. Глаза, широко открытые в немом крике или зажмуренные в последней гримасе боли. Рот, растянутый в беззвучном вопле. Ужас, отчаяние, безумие — все это было заморожено, законсервировано, как насекомое в янтаре. От этого зрелища стало на душе как-то не по себе, если честно… Это было хуже смерти, сейчас я это осознал окончательно. Вечная пытка осознания в ледяной темноте…

Мы прошли мимо десятков таких камер, пока не остановились у одной, расположенной в самом конце ряда, у стены. Платон кивнул и сказал:

— Ваша птичка покоится здесь… Вот в этой криокамере.

Я посмотрел внутрь. Там был он, Север собственной персоной. Прямо передо мной, как будто мы с ним и не прощались тогда, в больнице.

Он был совершенно другим. Его лицо, в отличие от соседей, не было искажено гримасой ужаса. Оно было спокойным, суровым, губы были сжаты в тонкую твердую линию, но в их уголках застыла та самая, едва уловимая усмешка. Не высокомерная, а уверенная. Даже в анабиозе Север не выглядел побежденным: бывший босс будто просто закрыл глаза, чтобы обдумать свой следующий ход. В этот момент я подумал, что этот сукин сын даже отсюда смог бы сбежать со временем.

— Разморозить, — скомандовал Платон одному из двух молчаливых охранников с шокерами на поясах и винтовками в руках.

Тот, не проявляя никаких эмоций, подошел к выдвижному пульту у камеры, ввел длинную последовательность символов. Магические контуры на стекле и металле вспыхнули мягким, холодным голубым светом. Послышалось нарастающее жужжание, похожее на работу мощного трансформатора. Внутри камеры началось чудо, от которого кровь стыла в жилах: тело Севера не оттаивало постепенно. Лед, сковывавший его, превратился в воду мгновенно и однородно, и тогда глаза за стеклом открылись.

Лишенные паники или растерянности, они метнулись, сканируя пространство, и почти мгновенно зафиксировались на нас. В них был немой, но совершенно четкий вопрос: «Ну, и какая у вас, уроды, на этот раз проблема?»

— Он нас слышит? — спросил я, не отрываясь от этого взгляда.

— Да. Сейчас камера в режиме двухсторонней аудиосвязи. Говорите, у вас пять минут, а дальше надо либо его выпускать, либо заново замораживать, — Платон махнул рукой, и они с Владимиром Николаевичем отошли к лифту, создавая для нас иллюзию приватности. Хотя я понимал, что все разговоры прослушиваются и записываются.

Я подошел вплотную к стеклу. Мое отражение наложилось на лицо Севера. Его губы за стеклом шевельнулись. Голос, прошедший через динамик, был хриплым, но удивительно живым и знакомым до боли.

— Ну, приветствую тебя, Алеша. Повзрослел, оброс щетиной, сколько мы не виделись? Пару лет? Почти человеком стал. Помнится, ты решил махнуть рукой на все те уроки, что я тебе провел, и пойти своим путем, без папы Севера. И куда тебя этот путь привел? Опять же ко мне. История, бл*ть, по кругу пошла.

— Не обольщайся, старик, мы не виделись несколько месяцев, — я не смог сдержать улыбку. Это была странная смесь облегчения. — Но