"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Двор пережил это горе стойко.

— Сам от себя запер, — уважительно говорили у колодца. — Собственную трость. Собственной печатью.

— Богатый дом. Может себе позволить.

К завтраку на доске объявлений висел свежий лист: разметка и прочие шаги обряда пройдут «по обычаю дома и в срок, назначенный домом». Слова «заминка» в листе не встречалось. Сроков, если честно, тоже.

— Выходит, третий день теперь другой, — разобрали в толпе у доски.

— А тот, что был?

— А того не было.

Айра выслушала это на ходу, краем уха, с лицом человека, которому всё равно. Лицо почти не врало: заминка её не занимала. Заминку она знала лично.

У неё с рассвета шло своё дело. Список поручений комитета делал законным шаг в любую сторону гостевого крыла, и она ходила этим шагом всё утро — носила, сверяла, уточняла, — а глаза всё это время были заняты другим. Вчерашняя пустота не шла у неё из головы. При фонарях её было не взять — ладно. Посмотрим при свете.

Она смотрела въедливо — всё утро, в упор и искоса. Люди дома Кер таскали скамьи, катали бочки, носили тюки к кладовой — и на каждом хоть что-нибудь, да находилось. У одного тлела у пояса казённая заверка. У другого болтался под воротом оберег на засаленном шнурке. Третий просто был — тёплый, живой: пройди вплотную, и от него греет, а этого не подделаешь. Она прошла вдоль этого хозяйства, как проходят вдоль прилавка — без спешки и без жадности, — и к концу утра расклад был прост: дыры нет. Все на месте, все люди, всё честно.

Мимо, к гостевому крылу, прошёл с вязанкой истопник — Сарн, из приезжих. Поздоровался со всеми разом, ему вразнобой ответили. У поленницы бранились из-за колуна. Обычное утро большого двора.

Ночью — есть. Днём — нет. Прячется? Уходит спать? Или у ночи глаза просто лучше моих?

Ни одна из догадок ей не нравилась, а других не было. Зато была очередь — и на неё стоило посмотреть лично.

Слух, оброненный ею вчера у жестянки, за ночь окреп, оброс знатоками и вышел на службу. У ворот, в стороне от проезда, стояли люди с бумажками. Пахло тёплой пылью, конюшней и чужими пирожками — весна работала даже там, где камень молчал. Очередь была невелика, но устроена правильно: с запасом терпения, с обменом мнений, с бывалыми у головы. Жестянка перебралась сюда же — на «чья рифма возьмёт» ставили охотнее, чем на сроки.

Камень слушал.

Каждого. Вежливо. До конца. Доброхот подходил, откашливался и предлагал стражу рифму — кто шёпотом, кто с выражением, один явился с листом, в обе стороны исписанным. Страж выслушивал, громыхал в ответ коротко и учтиво — и заводил поиск заново. С самого начала. Очередь от этого не убывала — прибывала: каждое «заново» у ворот встречали как знак, что дело живое и помощь дошла куда надо.

Спорили о методе. Одни стояли за точную рифму, другие налегали на чувство. Знаток из возчиков стоял за дорогу:

— Ему про дорогу надо. Триста лет при воротах — у кого хочешь накипит.

— Про дорогу ему всякий возчик сложит. Ему про любовь надо, у него свадьба.

— У него не свадьба. У него служба.

— Принял! — передавали от головы в хвост. — Принял и начал сначала. Значит, обдумывает.

Помогали искренне. В том и была беда: предъявить этой очереди было нечего. Люди желали свадьбе строфы и несли рифмы, а дом Кер стоял поодаль — двое в тёмно-зелёном — и смотрел на народную помощь глазами людей, которым запрещено разгонять доброжелателей.

На приступке у ворот лежал пирожок — кто-то оставил стражу, «за старание».

А во главе очереди стояла Тай.

— Я быстро, — предупредила она вместо приветствия. — У меня рифма. Она про еду, но я её переделала. Теперь она про любовь и еду.

— У тебя сегодня годовое.

— Поэтому и быстро. Слушай… нет, тебе нельзя. Ты потом ему перескажешь, и выйдет, что подсказали двое, а честь одна.

Айра открыла рот. Закрыла. Отговаривать значило объяснять, объяснять значило рассказать, откуда взялся слух, — вслух, у ворот, при жестянке.

— Рифма хорошая, — сдалась она. — Побереги её для дела.

— Это и есть дело. Всё, моя очередь!

Тай шагнула к воротам, встала как на смотру, набрала воздуху и выдала — громко, с чувством, на всю очередь:

— Любовь — она как пирожок: пока горячий — ешь, дружок!

«Дружок» — это она камню. Кто-то в хвосте уронил бумажку. Про любовь и еду, как обещала. Поровну.

Камень выслушал. Помолчал — глубоко, по-каменному, так, что у всех в хвосте сделались одинаковые лица. Потом проскрипел что-то благодарное, короче обычного.

И завёл поиск заново.

— Во-от, — протянули в очереди с уважением. — С самого начала пошёл. Проняло.

Тай вернулась довольная, как после сытного обеда.

— Слышала? Меня он благодарил дольше всех.

— Короче всех.

— Значит, глубже.

Пирожка на приступке, когда они отходили, уже не было. Страж был каменный, есть ему было нечем. Чудо у ворот записали за ним. Айра записала за котом.

На обратном пути Тай потребовала завернуть к доске — «проверить одну вещь». Лист о годовом висел с утра, и читала его вся академия: годовое — это когда весь год учёбы спрашивают разом, в один день. Сдал — увидишь второй курс. Про тех, кто не сдал, здесь рассказывали шёпотом и после ужина.

Вещью, впрочем, была расстановка — мелкой строкой в самом низу.

Тай прочла её сверху донизу и просияла так, что рядом потеплело.

— Опять двоих поставили. — Она разгладила лист на доске, как гладят по голове. — Традиция. Про меня уже можно писать отдельный устав.

Пункт первый: Тай стоит двоих. Других пунктов пока не понадобилось.

К полудню плац обрёл вид, которого не знал с осени: зрители в три ряда по кромке, скамьи для гостей, стол под навесом — за ним Альена Кер с пером, папки по левую руку, люди дома за спиной. Камень уже отдавал первое тепло, пахло нагретой пылью. Испытания шли распоряжением Совета, приёмку вёл попечительский дом, а экзамен вёл Брек. Его стол стоял отдельно от навеса: некрашеный, пустой, с одной ведомостью, — и по этому столу было ясно, чей тут плац.

Младшие из зрителей дозубривали своё — шёпотом и