Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

Не будь я препаратором, я бы не разглядела с такой высоты, как по телу Эрика будто проходит зыбь, как оно содрогается, словно плавится на снегу… а потом распадается, растворяется, исчезает.

Я знала, что прямо сейчас он перемещается на таинственный третий слой, туда, где он сможет существовать и в духе, и во плоти одновременно, но сердце моё дрогнуло от страха за него.

«Всё в порядке, Иде. Я в Сердце, почти на месте. Ты меня слышишь?»

«Да».

«Хорошо. Жди. Будь готова ответить».

Мои пальцы, машинально стиснувшие сумку, задрожали от напряжения.

Ждать… что может быть проще и что сложнее?

Но я обещала ему, своему ястребу, и поэтому выровняла дыхание и начала движение по плавному кругу – не отходя далеко от обрыва, чтобы не увеличивать расстояние между нами.

Видимо, у Эрика не вышло перенестись сразу в Сердце, туда, где ждала развёрстая капсула, потому что потребовалось ещё восемь минут, чтобы добраться до места. Всё это время он говорил со мной, а я отвечала. Связь между нами была сильна как никогда.

Стужа молчала.

«Я на месте. Начинаю. Если…»

А потом над моей головой промелькнула стремительная чёрная тень.

Эрик Стром. Сердце

Шестой месяц 725 г. от начала Стужи

Мерцающие огоньки, здесь составлявшие его распавшееся естество, сгустились и медленно собрались воедино – и вот он обнаружил себя тяжело дышащим, но живым, во плоти и духе, в одном из узких коридоров Сердца Стужи.

Эрик надеялся, что сумеет переместиться сразу в центр Сердца, к капсуле, – но, видимо, в этот раз сказалась усталость.

Несколько мгновений он сидел, успокаивая дыхание, на скользкой и горячей поверхности коридора, перевитой выпуклыми жилами, по которым бежал, серебристо мерцая, дравт. Эрику показалось, что стены коридора сокращаются сильнее обычного. Будто Сердце встревожено. Будто знает, зачем он пришёл.

Он прислушался, ожидая услышать голос Стужи, надеясь и боясь, что она опять заговорит с ним – и на этот раз он будет готов услышать… Но Эрик не услышал ничего – ни шелеста, ни шёпота.

Что, если она говорила с ним, но он лишился права услышать?

А может, после того как он прокатился ледяной, огромной, белоснежной волной, снося все линии городской обороны, чтобы в конце концов обрушиться на Кьертанию из самого сердца Химмельгардта, Стужа больше не желала говорить с ним?

За то, что он не прислушался, – за то, что обернулись ничем долгие годы странных снов и предчувствий…

Возможно, Стужа была разочарована. Стала бы она вынуждать женщину с плодом во чреве идти вместе с ним, рисковать только потому, что больше не считала его достойным?

Эрик Стром не имел ни малейшего представления. Стужа, которую он с детства ощущал живой, и в самом деле оказалось такой – с душой, обретшей сознание, более чем живой… Но, как бы очарована ни была увиденным и услышанным Иде, Эрик не сомневался: Стужа могла быть сколько угодно разумной, но это не делало её человечной. Логика, которой она руководствовалась, могла быть понятна людям не больше, чем восприятие Стужей пространства и времени.

Наверное, после, когда они преуспеют, его сын и другие, которые придут за ним, и в самом деле научатся постигать её – но до этого далеко…

Прямо сейчас – как никогда далеко, и станет ещё дальше, если он не поторопится.

«Всё в порядке, Иде. Я в Сердце, почти на месте. Ты меня слышишь?»

Долгую секунду он ждал, а потом различил отчётливое «да». Медленно выдохнул.

Он слышал её – значит, Иде не придётся спускаться вслед за ним, не придётся подходить ближе к этому проклятому месту.

Она в безопасности – насколько может быть в безопасности препаратор в Стуже.

Связь между ними прочна, голос Иде отчётлив.

Пусть так и остаётся, он будет слышать её даже в капсуле – на случай, если Стужа всё же пожелает помочь.

Эрик убрал мембрану и очки и дышал теперь глубоко, полной грудью. Здесь ему не грозил аномальный холод, напротив – от ритмично содрогающихся упругих стенок шёл жар, и он старался не прикасаться к ним. Дравтовые жилы под ногами переплетались, как древесные корни. Эрику казалось, что у него за спиной они тут же оживают и приходят в движение, свиваясь, как змеи.

Он ждал, что в любую минуту могут явиться дьяволы, но их не было. Возможно, сюда, на то, что они привыкли называть между собой «третьим слоем», им тоже не было ходу.

«Иде».

«Эрик».

Ничего больше – но время от времени он подавал голос, чтобы убедиться: связь между ними всё ещё не разорвана, он всё ещё может её услышать.

Каждое слово было будто далёкий маяк, на мгновение вспыхивающий во мраке. Дарящий надежду…

Но Эрик не позволял себе думать об этом. Вместо этого он снова и снова представлял капсулу, думал о том, как опустится в неё, позволяя серебру дравта накрыть его с головой.

На этот раз – не ради того, чтобы спустить Стужу с привязи будто злого пса.

Он вспомнил рассказы Иде. О глазах-звёздах, глядящих на неё сквозь снежную взвесь, о любопытстве и спокойствии большого зверя.

На этот раз он пришёл сюда не так, как приходили и древние, – не чтобы использовать, подчинить, забрать. Эрик пришёл, уважая Стужу и – быть может, в глубине души он всегда чувствовал это – любя её. Поможет ли им это?

Ему хотелось верить, что да.

Если Эрик Стром и в самом деле ключ, кому, как не ему, постичь, как заклинить замочную скважину?

Какая ирония. Столько лет потерь, учёбы, подготовки, службы. Он втирался в доверие к благородным диннам и Омилии Химмельн, отребью Нижнего города и контрабандистам. Он расхищал препараты, рискуя свободой – а быть может, и жизнью. Оберегал тайники. Копил силы. Плёл сети, достаточно крепкие, чтобы выдержать любой поворот событий…

Словом, делал всё, чтобы наконец перестать быть покорным инструментом в чужих руках, хищной птицей, падающей на добычу по первой же команде.

Всё, чтобы однажды перевернуть поля, изменить мир, даровать волю тем, у кого никогда раньше не было выбора.

Но в конечном счёте – вот он, такой же инструмент, каким был на службе у Химмельнов. Тело и способности, дарованные ему, то, каким он был рождён и каким взращён, – вот и всё, что потребуется, чтобы сыграть свою роль.

Он осторожно переступил особенно густое переплетение дравтовых жил, свернул за угол и оказался наконец на месте. На дне капсулы мерцали лужицы жидкого серебра.