Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

— строго, как и положено временной спальне для гостей, которым не обещают комфорта. Две кровати. Одна ближе к окну, вторая у стены, между ними стол, покрытый суконной дорожкой, кувшин с водой, два кубка.

Не раздумывая выбираю место у стены, бросаю плащ на спинку стула, ботинки соскальзывают на пол с глухим стуком. Устало опускаюсь на край кровати, облокачиваюсь на изголовье. Смотрю как Теоден расправляет плащ, садится на свой матрас, и что-то шепчет себе под нос.

В комнате тихо, только стук воды слышится где-то за стеной, наверное, ванная в соседних покоях. Слышу, как вода плещется. Мелкий звук, но именно он врезается в мысли, ведь за стеной не просто чужая ванная. За стеной — эрида.

Закрываю глаза, представляя, как она скользит в каменную чашу, плавно вытягивает ноги, опускается по плечи, волосы прячутся в воде, и даже в этом не дает себе расслабиться до конца. Пытаюсь вытеснить это, приказываю себе сосредоточиться на завтрашнем конклаве, на обязанностях, на том в конце концов кто напал на нас во время перехода через реку. Но каждый раз, слышу этот ровный, неторопливый плеск, я невольно рисую ее в своем воображении.

Она завладела моими мыслями так, как никто до нее. Я готов оправдываться перед самим собой, что нуждаюсь в ее даре, в ее способности различать ложь. Но знаю — это не только про сделки и конклав. Это про то, как ее взгляд зацепился за меня на той реке, как она позволила вести себя за руку. Про то, что я все еще чувствую ее ладонь, даже когда между нами стена.

Сжимаю кулаки, будто только это мешает голове развернуться не туда, куда привык идти вечно — к войне, к переговорам, к опасениям за завтра. Хочется выключить голоса советников, сводку потерь, разговоры о союзе с Элмором, Наэль… Мне предписано смотреть на нее, как на невесту, союзницу, путь к миру и выживанию государства. Но всякий раз, когда пытаюсь представить ее рядом, между нами встает другое лицо. Светлое, с фиолетовыми глазами, с такими волосами, что ни один художник не передаст этого холодного, почти бриллиантового оттенка.

Эрида.

Как так получилось? Как вышло, что все, что было во мне железным и ровным, вдруг оказалось слабее одного взгляда, одного холодного прикосновения? Мое сердце, которое я столько лет прятал за приказами, схемами, долгом, впервые дрогнуло — не перед врагом, не перед королем, а перед той, кто по всем законам этого мира не способна откликаться ни на чью близость.

В моей жизни было не мало женщин. Были тела и короткие ночи, когда кто-то исчезал, едва начинался рассвет. Были отношения на неделю и на месяц, были такие, кого я даже не помню по имени. Но ни одна из них не была женственнее того, что я вижу сейчас у себя в голове. Это странное, ни на что не похожее ощущение. Не про улыбки, не про тонкие запястья, не про мягкость или слова. Совсем не про то, как ведут себя на балах или в моей постели. Женственность, которой не научить и не придумать — она не в жестах и не в одежде, не в волосах, и не голосе. Она в том, как эрида закрывает глаза, позволяя себе быть уязвимой только наедине с собой. В том, как сжимает зубы, когда ей страшно, но не дает себе дрогнуть. В том, как с вызовом поднимает взгляд аметистовых глаз.

И, конечно… это ее ледяное сердце. Проклятие, как же хочется до дрожи услышать хоть раз, как оно бьется, хоть для одного, хоть для меня, хоть на миг. Пусть ради этого придется идти в любую ее тьму. Все равно буду ждать, что однажды этот лед дрогнет, и я узнаю, что она может быть не только чужой, но и… моей.

Теоден уже дышит ровно, комната погружается в тишину. Я закрываю глаза, позволяя себе ускользнуть в сон с этим глупым, безнадежным желанием — быть рядом с той, кто никогда не сможет любить меня в ответ.

И все равно — никого другого мне не нужно.

Глава 26

Селина

Резко вздрагиваю, открывая глаза. Вода уже холодная, кожа покрылась мурашками, я все еще лежу, полу оглушенная и провалившаяся в забытье. Темно. За окном давно ночь. Сквозь стекло видно лишь размытые отблески фонарей, тускло отражающиеся в тяжелом камне стен и на медной ручке двери.

Медленно поднимаюсь, обматываю себя полотенцем, грубая махра хрустит на груди, возвращая к реальности. Из зеркала смотрит иная, вымытая, но не отдохнувшая — с глазами, которые давно не знают нормального сна. Провожу пальцами по щеке, только сейчас вспоминая о порезе. Он не болит, кожа стянулась, но полоса слегка темнее остальной кожи. Направляю слабый поток имфириона, рубец бледнеет, но скулы тут же покрываются серебристым налетом.

Прохожу в комнату на цыпочках. Стены отдают сыростью, пол каменный, под ногами шероховатый ковер. Зажигаю первый фонарь на столе, затем второй, у изголовья кровати. В шкафу нахожу одежду, от которой пахнет свежестью. На вешалке слева висит длинная, темная тойриса из гладкой, приятной на ощупь ткани. Рядом — варнек, немного скромнее, бордовый, с серебряными ветвями по рукавам. Я беру его. Прохладный шелк ложится на голое тело почти невесомо, широкие рукава свободно свисают до запястий, подол едва касается ступней. Кушак туго обвязываю во круг талии, чтобы ткань не мешалась при движении.

Подхожу к окну, отодвигаю тяжелую штору. За стеклом — чернота. Луна почти не пробивается сквозь облака, в окне отражается только мое лицо — с инеем на скулах и уже с фиолетовым отблеском в глазах.

Завтра я надену тойрису, выйду к этим людям, выполню то, чего принц требует. Отличу правду от лжи, выдержу их взгляды. А потом… Каин обещал отпустить Ривена. Обещал дать ему свободу. Но что останется после этого для меня? Освобождение? Новая клетка? Не покидает ощущение, что я вырвалась из одного круга, чтобы попасть в следующий.

Опираюсь лбом о холодное стекло, закрываю глаза, позволяя себе короткую, почти опасную роскошь — думать не о деле, не о завтрашнем дне, а о нем.

Каин.

Внутри сразу поднимается тот самый холодный отклик, который трудно спутать с чем-то еще — тревога и любопытство, желание и злость вперемешку. Я не хочу думать о нем дольше, чем нужно, но мысли сами собираются в короткую, плотную боль: его рука, тянущая меня из воды, его ладонь на моем