Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

Но ничего подобного не произошло. Когда она вновь смогла видеть, оказалось, что она по-прежнему стоит на капитанском мостике «Воблы». Иллюзия была полной – под ногами упруго трещали доски, над головой шелестел шныряющий в такелаже ветер. «Вобла» подобно большому ленивому животному паслась на несильном ветру, подставляя ему левый борт и тихонько поскрипывая от удовольствия. Небо вокруг было пронзительно-ультрамаринового цвета, облака на его фоне казались молочными кляксами. Хорошая погода, машинально подумала она, туч не видно даже на горизонте. Под таким ветром можно распахнуть паруса и делать добрых двенадцать узлов…

- Да, - согласился старик, стоящий рядом с ней, - Одно удовольствие идти под таким ветром. Чувствуешь, как легонько полощет?..

От него пахло дешевым табаком и смолой, как от старого корабля. Он и был стар – глубокие морщины на его лбу напоминали трещины в рассохшихся досках, кожа казалась матовой и смуглой, словно солнце и ветра отполировали ее. Он стоял возле нее у самого борта и тоже задумчиво смотрел куда-то вдаль.

- Ты не мой дед.

- Нет, - согласился он, естественным жестом оправляя бороду, - Просто форма. Вы, люди, иногда уделяете ей много значения.

Форма… На ней самой был серый студенческий костюм, который она не видела уже много лет – обтягивающие серые бриджи, серый сюртук с узким воротником, нелепые фалды… Удивительно, когда-то он казался ей вполне удобным.

- Этот тот самый день, да? – Ринриетта покачала головой, - Мой последний день в Аретьюзе. Можно было обойтись без деталей, я узнала его даже по запаху неба. Я всегда любила запах раннего вечера. Через полчаса начнутся сумерки. А через три часа я впервые возьмусь за штурвал – и уведу корабль далеко-далеко отсюда. Так далеко, что даже в подзорную трубу не смогу увидеть Кин.

Старик степенно кивнул, как и полагается пожилому почтенному небоходу.

- Ты даже боялась взять ее в руки, помнишь? Всю ночь вела корабль на север, молча глотая слезы. Ни разу не оглянулась в сторону Аретьюзы. И даже Дядюшка Крунч не осмеливался с тобой заговорить.

Ринриетта молча положила руки на рукояти штурвала. Иллюзия была передана превосходно, пальцы ощущали каждую морщинку на теплой полированной поверхности древесины. Кто воссоздал этот день – Марево или ее собственное воображение? Должно быть, Марево – она помнила, что в тот день рукояти штурвала показались ей ледяными…

- А позади меня лежало мертвое тело моего деда. Мне отчего-то казалось, у мертвых небоходов глаза должны быть прозрачные, как ясное небо. А у него быстро сделались тусклыми, словно оловянные пуговицы. У него был такой вид, будто он что-то не успел. Это было страшно, страшно и…

Старик вновь медленно кивнул. Глаза у него оказались незнакомые, не дедовские. У Восточного Хуракана, как у многих небоходов, глаза были выгоревшие, как августовское небо. У человека, который стоял возле нее, в глазах клубилось Марево – два бездонных океана алой дымки. Однако сейчас оно отчего-то уже не казалось зловещим. Просто подсвеченный догорающим закатом туман.

- Он успел сделать самое важное. Успел закончить то, что гнало его сюда на всех парусах, не разбирая ветров. Передал все своей единственной внучке и дал короткое напутствие.

Ринриетта испугалась, что Марево губами ее мертвого деда повторит сказанные в тот день слова. Испугалась того, что это прозвучало бы естественно и знакомо. Как гадко, мерзко… Словно прикладывать пулю к оставленному ей много лет шраму.

- Искать свой клад на Восьмом Небе. Я помню.

- В тот день ты не побоялась изменить свою жизнь, Ринриетта. Не глядя швырнула за борт все то, к чему шла не один год. Учебу, карьеру, принципы. Даже Кин. Так чего же боишься перемен сегодня?

Голос старика звучал приглушенно, негромко, но Ринриетте послышался в нем грозный и в то же время завораживающий шорох, сродни отзвуку ветра, который поглаживает корпус корабля, пока не наберет достаточной силы, чтоб утянуть его вниз. Наверно, она могла бы приказать порождению Марева заткнуться, но она не стала. У Марева не было больше власти над ее страхами.

- Ты ведь знаешь, что в тот день меня гнали прочь не желания перемен. Наоборот, я боялась их до дрожи в ослабевших коленках. А новенькая треуголка, которую дед водрузил мне на голову, казалась тяжелой, как валун.

- И поэтому ты всю ночь шла под полными парусами, не выпуская штурвала из рук?

Ринриетта даже не повернулась в его сторону.

- Ты не поймешь. Ты же ничего не знаешь о людях, хотя живешь по соседству с нами миллионы лет. Это все из-за… деда.

- Ты терпеть его не могла. Ты стыдилась его даже перед Кин. Но безропотно приняла судьбу из его мертвых рук?

- Он умирал на моих руках. Человек, которого я не знала, в последние дни своей жизни пришел ко мне, чтоб вручить самое дорогое, что было в его жизни. И я…

- Совесть, капитанесса Алая Шельма? Так назывался ветер, что погнал тебя прочь?

Наверно, она могла солгать. Но сейчас это было бессмысленно.

- Возможно. Но было кое-что еще. Стоя здесь, на капитанском мостике, слушая шепот умирающего, я вдруг увидела себя глазами своего деда. Они уже начали стеклянеть и, должно быть, ничего не видели, но… Я вдруг увидела тот крохотный жалкий мирок, который так упоенно строила вокруг себя столько лет. Очень серьезный и очень важный мирок, в котором нет места неучтенным ветрам и случайным течениям. Такой… упорядоченный. Я вдруг увидела его в том свете, в каком Восточный Хуракан видел всю Аретьюзу – просто песчинка на горизонте. Но знаешь, только моллюски умеют выстраивать вокруг одной-единственной песчинки жемчужину. А потом я заглянула в небесный океан и…

- Поймала ветер, - произнес он спокойно и утвердительно. Человеку, стоящему рядом с ней, не требовались вопросы.

- Да, - согласилась Ринриетта, выковыривая невесть как оказавшуюся под ногтем щепку, - Поймала ветер. Может даже, целую охапку ветров. Это были странные ветра. Некоторые из них были обжигающими, другие – ледяными. Некоторые до смерти меня пугали, некоторые подбадривали или трепали по щеке. И я семь лет пыталась найти среди них тот самый, свой, но обычно из этого ни черта не выходило. Наверно, для таких, как я, у Розы Ветров не запасено подходящих течений… А теперь, ступив на твердую землю, я уже понимаю,