Повелитель бурь - Е. Юань

— Ко всему прочему, эту заварушку квалифицируют как банальное превышение пределов необходимой самообороны. Срок там светит смешной, да и цена вопроса не дотягивает даже до четырех сотен фунтов. Такую мелочовку можно смело провернуть через мировой суд. А уж если вердикт о самообороне с треском развалится, тогда и спихнем всё на плечи уголовного трибунала.

«Ишь какой подкованный, неужто спит и видит, как бы переметнуться в адвокаты? Хотя по букве закона уголовщину с превышением самообороны всё равно обязаны спихивать прямиком в уголовный трибунал. Хе-хе, вот она — подлинная прелесть провинциальных дыр, здесь на львиную долю бюрократии благополучно смотрят сквозь пальцы…» Погрузившись в короткие раздумья, я многозначительно угукнул и выдал:

— В таком случае я попробую выстроить линию защиты на полное оправдание.

— И будьте любезны, организуйте мне очную ставку с этой самой мисс Трисси в кратчайшие сроки.

Дотошно пролистав эти казенные сводки, я уже нащупал вполне солидную уверенность в успешном исходе дела. Теперь стержневая загвоздка крылась лишь в одном: сумеет ли сам облик мисс Трисси разжалобить судей и выбить из них искреннюю слезу сочувствия.

Да, не скрою: моя лицензия солиситора — чистой воды липа, виртуозно состряпанная в других краях. Вот только этот факт ни на йоту не умаляет моего железобетонного профессионализма. Просто на том злополучном квалификационном экзамене фортуна слегка вильнула хвостом, подкинув досадную осечку.

…………

Банси? Верду вознамерился наведаться в Банси? Восседая в самом хвосте изъеденного патиной длинного стола, я сверлил взглядом «Повешенного», отчитывающегося перед господином «Шутом», и барахтался в пучине легкого недоумения.

Будучи с головой поглощенным оккультными изысканиями и отчаянно жаждущим вырвать из изгнания мистера «Дверь», Верду и впрямь имел веские резоны сунуть нос в заброшенную гавань Банси. Ко всему прочему, он проторчал в Байаме добрых полгода — наткнуться на местные байки и архивы за такой срок было делом плевым… Стержневая загвоздка крылась в ином: предыдущая негласная слежка «Повешенного» не запеленговала ни малейших предпосылок к такому финту, отчего этот внезапный порыв разил откровенной, режущей глаз дичью… Эту чертовщину кровь из носу надлежит взять на особый карандаш… Я беззвучно, глубокомысленно кивнул собственным мыслям, краем уха уловив, как господин «Шут» величественно обронил:

— Продолжай вести слежку.

…………

Я виртуозно перебирал струны лиры у фонтана на муниципальной площади; я орудовал ножом и вилкой, разрезая сочный стейк; я вещал пастве о догматах Богини под сводами храма; я изящно подавал правую руку, позволяя галантному джентльмену помочь мне сойти с подножки экипажа; я наконец-то заполучил то самое, вожделенное новое платье и суетливо, с бьющим через край предвкушением напяливал его на себя; я удирал на четырех лапах от заливисто хохочущего мальчугана; я сам звонко смеялся, неуклюже барахтаясь и дурачась с дворовым псом…

Внезапно все «мы» синхронно, словно от удара током, содрогнулись. Вскинув головы к небесам, мы воочию узрели, как мириады призрачных, тончайших нитей хищно выпростались из наших тел, змеясь в немыслимые, заоблачные выси. Они тянулись сквозь пелену серо-белой мглы, пронзая пространство, и благополучно уходили прямиком под своды древнего, монументального дворца, намертво ложась в ладони некой непостижимой, укрытой туманом фигуры.

За последнее время состояние Клейна приобрело поистине диковинную, сюрреалистичную природу. Казалось, он благополучно расщепился на тысячи и десятки тысяч самостоятельных созданий, и каждая из этих отпочковавшихся ипостасей щеголяла собственной волей, рассудком, картиной мира и хитросплетениями судьбы.

Впрочем, над всем этим бурлящим хаосом разумов монолитно возвышалось одно-единственное, доминирующее самосознание. Оно денно и нощно принимало на себя сокрушительные удары этого мысленного шторма, то и дело балансируя на грани того, чтобы быть наглухо поглощенным собственным же океаном мыслей. И всё же, титаническим усилием воли выстояв в этом горниле, оно не позволило рассудку Клейна сорваться в бездну, даровав ему спасительную искру кристальной ясности.

Его подлинное, физическое тело всё это время безмятежно покоилось в глубоких катакомбах собора Святой Арианны, покуда само сознание то воспаряло в таинственные чертоги «Замка Истока», то вновь низвергалось в бренную оболочку.

Мириады картин и обрывков жизней, пережитых его марионетками-двойниками, калейдоскопом мелькали в его мозгу, до боли напоминая сюрреалистичный, гротескный сон, сотканный из неисчислимой прорвы осколков.

Глава 1336 Взаимодействие

Баклундский вокзал паровых поездов, третья платформа.

Вдоволь наговорившись с родителями и сестрой, Альфред улучил минутку перед самым отправлением. Мужчина покинул вагон и, выйдя на перрон, бросил одному из своих адъютантов:

— Дай-ка мне восточнобаламскую сигарету.

Если все эти долгие годы каторжной службы и наложили на него какой-то скверный отпечаток, то, вынеся за скобки свинцовые душевные муки и тяготы, в сухом остатке маячила лишь пара-тройка дурных привычек.

Пристрастившись к терпким «восточнобаламским сигаретам», где пряности и травы щедро скручивались в обжаренный табачный лист, Альфред напрочь охладел к популярным на Северном континенте папиросам. В его картине мира они казались до одури пресными и безвкусными, до боли напоминая разбавленную водой выпивку.

Что же до сигар, то, по его твердому убеждению, они требовали подобающего антуража и неспешного, вдумчивого смакования, а потому для нынешней суеты совершенно не годились.

Разумеется, заядлым курильщиком его назвать было нельзя: «Рыцарь Наказания» козырял достаточно стальной волей и богатырским здоровьем, дабы играючи давить любые пагубные зависимости. Истинная причина, по которой генерал выскочил на перрон подымить, крылась в невыносимой духоте вагона вкупе с материнскими, набившими оскомину причитаниями о его грядущей женитьбе.

Дождавшись, пока подчиненный сноровисто выудит и подпалит восточнобаламскую сигарету, аристократ поднес к губам этот темно-коричневый, почти смоляной сверток и сделал глубокую, жадную затяжку.

Густой, продирающий до костей аромат мгновенно пропитал нутро, заставив рассудок вмиг взбодриться.

В эту самую секунду его взор выхватил приближающегося золотоволосого мужчину, статного, словно сошедшая с пьедестала античная статуя. За спиной незнакомца тенью следовал личный камердинер.

Альфред на долю секунды замялся, но тут же расплылся в улыбке и, приветственно вскинув правую руку, окликнул:

— Хибберт, а я уж грешным делом подумал, что ты не соизволишь поехать в Восточный Честер.

Этим гостем оказался не кто иной, как старший отпрыск графа Холла и родной брат самого Альфреда — лорд Хибберт Холл.

Хибберт ответил безупречной, выверенной до миллиметра светской улыбкой:

— Я всего-навсего секретарь кабинета министров, а не старший секретарь. Моя служба отнюдь не настолько каторжная, чтобы наглухо лишить меня законных выходных.

Положа руку на сердце, метить на пост старшего секретаря он и не собирался. Его стержневая цель заключалась в том, чтобы покочевать по разношерстным казенным ведомствам, сколотить