Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

Я сполз по решётчатой стене на пол. Медленно, контролируя спуск левой рукой, потому что правая нога «Трактора» была мертва окончательно. Коленный шарнир заклинило в полусогнутом положении, и нога торчала перед мной негнущейся железякой, бесполезная, как лом, приваренный к бедру. Я просто вытянул её, упёрся пяткой в пол платформы, и мёртвый сустав лязгнул в последний раз, прощаясь с подвижностью.

Помятая, залитая слизью и антифризом броня «Трактора» выглядела так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом решили не выбрасывать, а починить изолентой. Нагрудная пластина треснула по диагонали, и в трещину сочилась мутная жидкость системы охлаждения. Левый наплечник вмят внутрь, и каждый вдох отзывался тупым давлением на рёбра, там, где деформированный металл упирался в синтетическую плоть.

Пустой ШАК-12 упал рядом, стукнув прикладом о решётку. Бесполезная железка в четыре кило, из которой я расстрелял последний патрон в электрощит ангара. Я посмотрел на карабин и почувствовал тоску, острую, физическую, как смотришь на пустую флягу в пустыне. Привычка. Тридцать лет с оружием учат относиться к нему, как к части тела. Потерять ствол для сапёра примерно как потерять руку.

Фид сидел на перевёрнутом пластиковом ящике, привалившись спиной к ограждению, и жадно хватал ртом холодный воздух шахты. Визор поднят, лицо открытое, бледное, с запёкшейся полоской крови от виска к подбородку. Глаза закрыты. Грудь ходила часто, мелко.

Дюк рухнул на соседний ящик, и ящик жалобно хрустнул под его весом, но выдержал. Широченные плечи обвисли, руки свесились между колен, и здоровяк дышал хрипло, с присвистом, как дышат люди после запредельной нагрузки, когда лёгкие работают на пределе, а воздуха всё равно не хватает.

Джин стоял у дальнего ограждения и молча проверял магазин своего пистолета-пулемёта. Выщелкнул обойму, пересчитал патроны пальцами, вставил обратно, передёрнул затвор. Тихий металлический щелчок. Всё. Сингапурец был готов к следующему бою, хотя предыдущий закончился двадцать секунд назад. Иногда я завидовал людям, устроенным так просто. Проверил магазин, значит, живой. Живой, значит, воюем.

Док и Алиса работали прямо на металлическом полу. Руки двигались синхронно, слаженно, на автопилоте. Пьеса называлась «не дать умереть», и инструментами были зажимы, жгуты и последние ампулы обезболивающего.

Алиса накладывала жгут охраннику бункера, широкоплечему мужику с серым, землистым лицом, который лежал на спине и смотрел в потолок остановившимися глазами. Руки девушки были по локоть в крови, чужой, разной, наслоившейся за последние часы до такой плотности, что перчаток не видно, только красные пальцы, быстрые, точные, делающие своё дело с автоматизмом хирурга, который давно перешагнул порог усталости и работает на одном упрямстве.

Док вколол что-то женщине-биологу, которая тихо плакала, прижимая к груди перебинтованную руку. Инъектор зашипел, женщина вздрогнула, и плач стих, перейдя в мерное, сонливое дыхание. Док убрал пустую ампулу в карман, достал следующую, посмотрел на свет, выругался сквозь зубы и убрал обратно.

Последняя.

Кира стояла у края платформы с пистолетом в опущенной руке. Ствол смотрел вниз, в темноту уходящей шахты, и я видел, как её глаза, холодные, спокойные, ничего не выражающие, продолжали сканировать пространство под ногами. Снайпер, который прикрывает отход, не расслабляется до тех пор, пока последний человек не окажется за стеной. А стены пока не было. Была шахта, и темнота, и далёкий рёв, который мог стать близким в любую секунду.

Кот сидел в углу, обхватив колени, маленький, тощий, сжавшийся в комок. Шнурок лежал рядом, положив острую морду на колено контрабандиста, и время от времени тыкался носом в его локоть, будто проверяя, жив ли. Хвост троодона, длинный, гибкий, обмотался вокруг ноги Кота, как обматывается якорная цепь вокруг кнехта.

Сашка подошёл ко мне. Медленно, на ватных ногах, и в жёлтом свете лампы его лицо выглядело старше, чем на тридцать два года. Впалые щёки, острые скулы, трёхнедельная щетина, которая на его светлых волосах смотрелась пыльной дымкой. Глаза красные, воспалённые, с кровяными прожилками на белках.

Он опустился на пол рядом со мной. Привалился плечом к бронепластине «Трактора», и я почувствовал сквозь изуродованную броню, как дрожит его тело, мелко, ритмично, на грани судороги.

Я поднял левую руку. Стальные пальцы, заляпанные чёрной слизью и бурой кровью, легли на его плечо.

Слов не было. Несколько лет я придумывал, что скажу ему, когда увижу. Вообще всё это время на этой проклятой планете я репетировал фразы, одну мудрее другой. И вот он рядом, живой, и все фразы испарились, как испаряется роса с брони на рассвете, быстро и навсегда.

Сашка судорожно выдохнул. Весь воздух, который копился в лёгких, вышел одним длинным рваным толчком. Он уткнулся лицом в ладони, плечи его затряслись, и я почувствовал эту дрожь через стальные пальцы, через сервоприводы, через синтетическую кожу аватара, и дрожь эта была настоящей, живой, человеческой, такой, от которой у пятидесятипятилетнего сапёра, циника, фаталиста и профессионального разрушителя, горло сжалось раскалённым обручем, и глаза защипало, и это не антифриз.

Лампа качалась. Лифт полз вверх. Тросы гудели. Где-то внизу затихал рёв мёртвого ящера и стоял Пастырь, мицелий рос, и планета ждала.

Но здесь, на грязной металлической платформе, в тусклом жёлтом свете, сидели отец и сын. Отец держал руку на плече сына, и этого было достаточно на ближайшие тридцать секунд.

Адреналин отпустил на четвёртом ярусе подъёма.

Он уходил медленно, волнами, как отлив, и с каждой волной возвращались вещи, которые боевая химия организма загнала на задворки сознания. Боль в правом бедре, тупая, глубокая, от сустава до паха. И мысли…

Бой закончился. Ящик открылся.

Я повернул голову к Сашке. Он сидел рядом, закрыв глаза, откинув затылок на решётку. Дыхание выровнялось. Дрожь ушла. Тремор в пальцах стих. Он выглядел спящим, но я знал, что не спит, потому что при каждом стуке лебёдки его веки подрагивали.

Вопросы. Их скопилось много. Они стояли в очереди, как раненые в коридоре медблока, и каждый требовал внимания, и каждый мог подождать, кроме одного.

Того, который не давал мне покоя с момента, когда Сашка крикнул «отец» в коридоре бункера. С момента, когда он назвал мой позывной. С момента, когда он упомянул Ядро.

Я понизил голос. На платформе хватало людей, которым не стоило слышать этот разговор.

— Сашка.

Он открыл глаза. Медленно, с усилием.

— Объясни мне одну вещь, — сказал я тихо. — Откуда ты знал про Ядро? Откуда ты знал мой позывной и что я в тяжёлом инженерном аватаре? Связи с внешним миром у вас не было всё время осады.