Фантастика 2026-89 - Алина Углицкая

задние лапы подломились, передние впились когтями в решётку, и я услышал хруст ломающихся костей, мокрый, множественный, потому что двенадцать тонн мышц, сократившихся в спазме, генерировали силу, от которой собственный скелет разрушался, как разрушается рамка, которую сжали в тисках.

Конвульсии длились три секунды. Может, четыре. Хвост хлестнул по полу, выбив искры из решётки и снеся ещё один контейнер. Бронированная голова мотнулась вбок, ударилась о бетонную колонну и проломила её, обрушив на себя каскад штукатурки и арматуры.

Челюсти захлопнулись с лязгом, перекусив собственный язык, и из пасти хлынула чёрная, дымящаяся жидкость, похожая на кровь, только гуще и с запахом, от которого желудок попросил о капитуляции.

Электричество выжигало грибницу Улья внутри ящера. Я видел это в режиме Дефектоскопии, видел, как багровые нити мицелия, пронизывавшие тело твари, вспыхивали одна за другой, сгорая, коротя, превращаясь в обугленные волокна.

Нервная система ящера, и его собственная, и паразитная сеть Пастыря, гибла одновременно, и разница между ними в этот момент не имела значения, потому что триста восемьдесят вольт промышленного тока убивали всё живое с демократичной беспристрастностью.

Ангар заполнился вонью. Густой, тошнотворной, многослойной. Палёное мясо. Жжёный хитин, едкий, химический, похожий на запах горящей пластмассы. Озон, острый, металлический. И что-то ещё, сладковатое, органическое, от чего горло сжалось и глаза заслезились.

Туша рухнула.

Двенадцать тонн мёртвого мяса, костяной брони и обугленной грибницы обрушились на бетонный пол, и удар сотряс ангар так, что с потолка посыпались последние уцелевшие куски штукатурки.

Металлические решётки под тушей прогнулись и лопнули, стальные прутья разошлись в стороны, и «Таран» провалился на полметра, вмявшись в бетонную подложку. Искры от разорванных решёток взлетели веером, голубые, оранжевые, и угасли в облаке пара, который поднимался от раскалённой туши, смешиваясь с цементной пылью.

Тварь мертва. Ни пульсации мицелия, ни сокращения мышц, ни судорожного подёргивания хвоста. Двенадцать тонн обугленного мяса на сломанных решётках, от которых поднимался пар и валил густой чёрный дым.

Свет в ангаре начал бешено мигать. Трансформаторы взвыли от перегрузки, и этот вой, высокий, металлический, звучал как сирена, предупреждающая о том, что электросеть, которую мы запустили пять минут назад, уже работает на пределе и вот-вот сгорит.

— В лифт! — заорал я, бросая пустой ШАК на ремень за спину. Бесполезный. Последний патрон ушёл в щиток. — Все в лифт! Бегом!

Дюк выскочил из-за контейнера. Фид метнулся от колонны. Джин возник из ниоткуда, как всегда. Мы побежали по залитому водой, искрящему полу, перепрыгивая через дымящиеся кабели, обходя лужи, в которых ещё потрескивали остатки разряда, и каждый шаг по мокрому металлу был маленькой русской рулеткой, потому что ток в решётках ещё не погас и мог ударить в любой ботинок, наступивший не туда.

Пятьдесят метров до лифта. Сорок. Тридцать.

Сашка стоял у пульта лифта, и его рука лежала на огромном рубильнике, старом, чугунном, с красной рукояткой. На платформе, за его спиной, в дальнем углу, сидели раненые, сбившись в кучу. Алиса перевязывала кому-то руку, не переставая работать даже на трясущейся платформе. Док придерживал носилки, на которых лежал парень с рваной грудью. Кира стояла у края платформы, пистолет в руке, ствол направлен на ангар, и её глаза, спокойные, холодные, сканировали пространство за нашими спинами.

Кот сидел в углу, обхватив колени, и трясся. Шнурок сидел рядом с Котом и, видимо, утешал его, тыкаясь мокрой мордой в локоть контрабандиста с настойчивостью, в которой было что-то трогательное и совершенно неуместное.

Двадцать метров. Десять.

Мы заскочили на платформу, тяжело дыша, мокрые, пропахшие палёным мясом и озоном. Дюк рухнул на колено, привалившись к ограждению. Фид согнулся, упёршись руками в бёдра. Джин стоял, как стоял всегда, ровно, собранно, и только частое дыхание выдавало, что сингапурец живой, а не механизм.

Сашка со всей мочи дёрнул за рычаг, чтобы поднять платформу вверх, но тот не поддавался.

А в проломе главных ворот ангара, за обугленной тушей «Тарана», туман рассеивался.

Я увидел это первым. Или Кира. Потому что её пистолет, направленный на ангар, замер, и палец, лежавший вдоль скобы, переместился на спуск. Медленно. Плавно. Как перемещается палец снайпера, когда в прицеле появляется цель.

Из пепельной мглы Мёртвой зоны, из рваного тумана, освещённого мигающими лампами ангара, выступила фигура.

Человек.

Высокий и неестественно худой, с длинными конечностями, непропорциональными, марионеточными. Остатки чёрного корпоративного плаща висели на нём, как висит тряпка на заборе, и под ними проступало бледное, мертвенно-белое тело, в котором каждый позвонок, каждое ребро читалось сквозь кожу, как читается арматура сквозь тонкий слой бетона. Лицо абсолютно белое, восковое, безэмоциональное. Глаза, чёрные провалы, в которых не было ни зрачка, ни радужки, ни белка, только тьма, густая, осязаемая, смотрящая.

В его позвоночник и основание черепа вросли толстые, пульсирующие кабели Улья, багровые, влажно блестящие. Они тянулись за ним по земле длинным живым шлейфом, и в местах, где кабели касались бетона, поверхность чернела, покрываясь мицелием на глазах, как покрывается инеем стекло на морозе.

Нулевой Оператор.

Пастырь.

Я видел его второй раз. Первый был на «Четвёрке», размытый силуэт в стелс-вертолёте, сбрасывающий Гризли с шасси. Тогда он казался далёким, абстрактным, персонажем чужой истории.

Сейчас он стоял в тридцати метрах от меня, и от его присутствия воздух в ангаре стал тяжелее. Физически тяжелее, как тяжелеет воздух перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Пастырь не достал оружие. Оно ему было не нужно. Он сделал шаг в ангар, переступив через обломок стальной створки, и протянул бледную руку к лежащей туше «Тарана». Длинные пальцы, серые, с чёрными венами, проступавшими под кожей, как корни под почвой, потянулись к обугленному затылку мёртвого ящера.

С кабелей Пастыря сорвалась искра. Багровая, яркая, живая. Она перескочила с его ладони на затылок мёртвого динозавра и исчезла в обугленной плоти.

Секунда тишины.

Потом чёрные нити мицелия хлынули из точки контакта, как хлещет кровь из перерезанной артерии. Тонкие, быстрые, они впивались в мёртвую плоть, проникали в сгоревшие мышцы, обвивали сломанные кости.

Биомасса разрасталась на глазах, затягивая обугленные участки свежей чёрной тканью, стягивая переломы, заменяя уничтоженную током нервную систему собственной сетью.

Я смотрел на это и понимал, что вижу невозможное. Мёртвое тело, в котором электричество выжгло всё живое до последней клетки, оживало. Грибница Улья заменяла нервы, мышцы, сухожилия, превращая тушу в оболочку, в панцирь, управляемый не мозгом, а мицелием. Гигантская мясная марионетка, в которой не осталось ничего от живого существа, кроме формы.

«Таран» издал звук. Синтетический, дребезжащий, вибрирующий хрип, исходивший не из гортани, а из