Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

ночами над городом висело мертвенно-зелёное сияние. Кстати, одной тошнотой не обошлось, были и другие сопутствующие, которые я давил ежедневными дозами антирадов, что, в свою очередь, неплохо так разрушали мою печень.

С трудом вернув расползающиеся, словно тараканы, мысли к своим ощущениям, сконцентрировался.

«Если у меня не галлюцинации, то, скорее всего, я под ударной дозой Бенактизина МУС-3, а это значит, что я получил серьезное ранение».

Придя к таким выводам, попытался открыть глаза, и неожиданно это у меня получилось.

Через мгновение я ясно увидел над собой низкие угрюмые тучи, лениво роняющие на землю пепел, и выщербленную осколками кирпичную стену.

— Кай.

Сиплый голос Лягушки звучал едва слышно и без привычной энергии.

Я скосил глаза в направлении звука и только сейчас понял, что я без противогаза. Через секунду в поле моего зрения появилось худое скуластое лицо Лягушки в грязных разводах.

Словно ленивый карп из глубин пруда, всплыла медлительная мысль:

«Тоже без противогаза».

Несколько мгновений я вглядывался в её серые глаза, но ничего, кроме отчаяния, там больше не было. Даже боевые стимуляторы, отражающиеся в её зрачках, не смогли этого скрыть.

— Мне пиздец?

С трудом вытолкнул ненужные слова из пересохшего горла.

Лягушка растянула растрескавшиеся губы в безумной улыбке и без особых эмоций поправила:

— Нам пиздец.

«Всегда знал, что это произойдёт. Уж лучше так, чем медленно подыхать в грязном подвале от лучевой болезни».

Устало закрыв глаза, стал терпеливо ждать, когда всё закончится.

«Интересно, а это моими кишками так воняет или Лягушки?»

Как я ни силился, но момент смерти так и не уловил.

Российская империя.

Г Крылов.

Не помню, успел ли я побыть мёртвым, но мне показалось, что осознал я себя буквально в то же мгновение, когда и умер. Не знаю, сколько времени я пролежал без единой мысли в голове, и если бы не твёрдая и холодная «постель», возможно, ещё долго продолжал любоваться чистым звёздным небом.

«Как же давно я не видел звёзд, наверное, со времён Большого Пиздеца».

В конце концов, не выдержав впившегося в спину острого предмета, я попытался перевернуться на бок и охнул от боли, прострелившей тело.

Оказалось, что у меня неслабо так болят рёбра, да и грудь саднит, словно мне в броню «привет» прилетел.

Замерев без движения, подышал, стараясь делать это неглубоко, чтобы не беспокоить пострадавшие рёбра, дождавшись, когда боль отступит и притаится где-то глубоко внутри, предпринял осторожную попытку подняться.

Головная боль раскалённой иглой пронзила мозг, заставив меня зажмуриться и безвольной амебой распластаться на земле.

В какой-то момент под костями черепа взорвалась сверхновая, и откуда-то из глубин разума вдруг всплыло осознание, что меня зовут Камов Алексей Игоревич.

«Какого ебучего ёжика! Я же всю жизнь был Серебряковым Сергеем Сергеевичем, правда последние десять лет меня все звали Каем».

Следующий всплывший файл был более информативным и утверждал, что я сирота и детдомовский, это при том, что я отлично помнил своих родителей, погибших двенадцать года назад.

Словно слайды, картинки о моей-не-моей жизни стали всплывать чаще, в основном о нелёгкой жизни в детском доме имени боярыни Анастасии Волконской. Вот перед глазами прошло моё полуголодное детство, постоянное чувство страха, драки с такими же озлобленными вечно голодными зверьками, юность, здесь я уже почти не голодал, как ни странно, нашёл подработку, что для детдомовца было по меньшей мере необычно. В основном то наш брат промышлял воровством и попрошайничеством.

Учёбой себя не отягощал и задумываться о жизни стал только перед самым выпуском из детдома.

Кадры замелькали чаще, словно кто-то включил ускоренное воспроизведение, и информация потекла мне в мозг более широким потоком, понемногу усиливая и без того едва стерпимую головную боль.

Служба в армии промелькнула, практически не оставив в голове ничего. Все два года службы были посвящены совершенствованию в искусстве копания траншей, что было неудивительно для инженерных войск. Именно там у меня, а точнее у Камова Алексея, появился план, который и привёл его к смерти в грязном тупике, провонявшем мочой и гниющими пищевыми отходами. То, что мой донор тела умер и отдал концы, я был практически уверен. Будь это иначе, я бы наверняка ощутил в своей голове ещё одного «хозяина».

Переждав «установку» памяти, ещё пару минут лежал, копаясь в себе, пока не убедился, что моя личность по-прежнему моя и, в общем-то, я не претерпел особых изменений, если не считать одной мелочи.

Я нахожусь не в своём теле и в абсолютно чужом мире.

Что первое, что второе, принял легко. Особенно если учесть, что моё родное тело понемногу загибалось от ран и лучевой болезни и жило только за счёт стимуляторов и прочих сильнодействующих препаратов, а прошлый мир представлял из себя по большей части медленно умирающую ядерную помойку.

«Как ни посмотри, я везде в плюсе».

Память Алексея Камова теперь ощущалась, словно давно просмотренный фильм, который по какой-то причине слишком хорошо запомнился.

Дождавшись, когда головная боль окончательно уляжется, я решился на ещё одну попытку принять вертикальное положение, и неожиданно удачно. Несмотря на боль в отбитых боках и хромоте на обе ноги сразу, чувствовал себя относительно неплохо, и даже в какой-то мере бодро.

— Ага.

Пробормотал я чужим голосом.

— Особенно если учесть, в каком состоянии я оставил своё прошлое тело!

«Надо же, как странно звучит, — прошлое тело!»

Покопавшись в памяти, без труда вспомнил, где я теперь живу. Собственно, я был практически возле дома, когда кредиторы меня настигли.

Отложив детальный разбор ситуации до возвращения в родные стены, поплёлся к выходу из тупика, придерживаясь за стены.

Только возле дверей своей съёмной квартирки я обнаружил пропажу бумажника и ручных часов. Зачем быкам Молотка понадобились дешёвые механические часы, за которые в ломбарде не выручишь и пятисот рублей, для меня осталось загадкой. К счастью, ключи от моего логова их не заинтересовали.

Жилищем моим оказалась маленькая комнатка двенадцать квадратных метров, где, кроме узкой кровати, ободранного шкафа и колченогого стола, больше ничего не было. Удобства, соответственно, располагались в конце коридора и были общими ещё для десяти подобных комнат, вроде моей.

Кстати, всё это удовольствие обходилось мне в двенадцать тысяч рублей ежемесячно и это мне ещё повезло, с арендой.

Уже в комнате более подробно изучил свои боевые отметины, но, к счастью, ни трещин, ни переломов не обнаружил, зато нащупал довольно болезненную шишку на затылке.

«А собственно вот и причина, по которой хозяина нет "дома».

— Ёжики курносые!

Ещё раз потрогав вздувшуюся на затылке гематому, мысленно пожелал счастливого посмертья