Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

Мужчина пожимает плечами, не споря, только слабо кривит губы, признавая, что сам не в восторге от всего, что происходит.

— Я не алхимик. Мне дали — я сделал.

Он быстро выходит, не оборачиваясь и тишина снова возвращается, но теперь она менее плотная.

Я опускаюсь обратно на пол, прижимая руку к груди. Под кожей все еще чувствую тепло, не свое. Как если бы кто-то попробовал заглушить мою суть. Или накормить без моего согласия.

Глава 35

Каин

Стою у окна, спиной к залу, где за тонкой стеной готовят трон. На улице собирается толпа — мелькают флаги, шумит стража, кто-то уже строит ряды перед лестницей. Меня никто не видит отсюда. Я в тени, будто еще есть время не быть королем. Черный камзол сидит слишком плотно, тяжелая ткань вышита золотом по вороту и плечам. Я провожу ладонью по манжете. Все сделано так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что сегодня я не воин, не сын короля, а новый правитель. Не наследник. Король. Вот только внутри пусто, как если бы всю плоть выжгли до костей. И теперь на трон поведут не человека, а его отражение.

Кольцо Наэль еще на пальце. Все, что она строила: корабль, обещания, разговоры до рассвета, даже споры о границе — рухнуло за одну ночь. Эта девушка всегда была резкой, не боялась ударить первой, но я не думал, что ее удар придется держать на себе. И этот камень… Я кручу кольцо, прислоняю его к губам, чувствуя привкус железа. Не мне носить напоминание о том, кто готов был пронзить спину ради чужого трона.

Снимаю кольцо. Кладу его на подоконник. Больше не будет ни Наэль, ни Элмора, ни союза, где каждый шаг договоренность, за которой спрятан кинжал. Пусть Веларрон смотрит на меня — я один. Все, что осталось, держу сам.

Перевожу взгляд на зеркало рядом с дверью. В отражении вижу мрачный силуэт. Лицо еще моложе, чем я себя чувствую, глаза темные, щетина на щеках, губы слишком плотно сжаты. На лбу полосы усталости, и ни одной капли радости, ни даже облегчения. Только выученная прямая спина и внешнее равнодушие, как у статуи.

Внизу слышны голоса. Гремит чекан, собирают совет, жрец с короной, стража — все идет своим чередом. Мне бы думать о народе, о присяге, о том, сколько семей ждут, что новый король принесет им спокойствие, но внутри невыносимо тихо.

Селина.

Среди всех женщин, что были в моей жизни — сколько их было? Пять? Десять? Никогда не считал. Лица стирались, имена были только для приличия. Легко давалось и забывать, и вычеркивать. Даже с Наэль все было правильно. Союз, долг, власть, постель, как переговоры и никто не ждал нежности, каждый хотел взять свое. Только однажды — однажды кто-то смог пройти глубже, за все эти стены, которые я годами возводил. Ирония? Та, у кого внутри нет ни любви, ни привязанности, стала тем, чье отсутствие теперь жжет под ребрами сильнее любой боли.

Селина.

Холодная эрида, у которой на месте сердца — лед. Она, которая никогда не скажет мне ни слова нежности, никогда не станет ждать, когда я вернусь. Я могу повторять себе сколько угодно, что именно она виновата в болезни моего отца. Что все, что рушится вокруг, началось с ее прикосновения. Что она враг, проклятье. Мог бы, но не верю. Не сейчас. Не после той ночи, когда в ее взгляде впервые мелькнуло что-то неосторожное, почти уязвимое, когда я снял кольцо и впервые впустил кого-то ближе, чем следовало. Все, что было с другими — пустое, телесное, забываемое. С ней совсем не так.

Тело помнит ее прикосновения. Губы — ее дыхание. Мне не раз говорили, что я холоден, что мне проще держаться на расстоянии. Она — еще холоднее, но при этом мне невыносимо жарко, когда я думаю о ней, когда вспоминаю, как она смотрела на меня. В ней нет ни одной привычной ласки, зато есть то, что поднимает весь огонь изнутри так, что хочется либо уничтожить, либо держать рядом любой ценой.

Глупо, да? Я мог бы приказать себе забыть ее, мог бы сделать вид, что все кончено, но не могу. Сколько бы раз себе ни повторял, что она враг, она причина беды. Ничего не помогает. В груди все сжимается и не отпускает. Даже сейчас, когда я должен думать о троне, о законах, о том, что скажу народу, все это кажется второстепенным, фоном, пустым театром, пока где-то там, в глубине, все еще горит одно ее имя.

Смешно, как все меняется за один месяц. Я помню, что сказал ей тогда, в охотничьем доме. Помню каждое слово, как если бы вбил их себе в кость. Я наклонился к ней, когда она сидела в цепях, — холодная и упрямая, с этим ее взглядом, от которого у любого другого пошли бы мурашки. Тогда я бросил ей, что после ее смерти никто не станет плакать о ней, что никто не произнесет ее имени. Никто не вспомнит ее взгляд. Все, что она есть, растворится, будто ее никогда и не было. Я говорил это, чтобы вырвать хоть что-то человеческое из этой ледяной стены, за которой она пряталась.

А теперь…

Теперь мои же слова вгрызаются в меня так, что хочется выть от злости на самого себя. Потому что все наоборот. Никто не запомнит, но я ведь уже запомнил. Никто не будет произносить ее имя, но оно крутится у меня на языке, стоит только закрыть глаза. Никто не вспомнит ее взгляд — только я, только я, проклятие, каждый раз, когда ночь слишком тихая и тени двигаются по стене так же, как она смотрела сквозь меня.

Мои слова обернулись против меня. Проклятые слова. Я теперь тот, кто будет помнить ее, даже если больше никто не вспомнит. Я буду произносить ее имя, когда останусь один, буду вспоминать лицо, эту плавную линию губ и аметистовые глаза. А если ее смерть будет на моей совести? Это уже не просто вина, это плата за то, что не смог быть холоднее ее, не смог оттолкнуть, когда было проще всего. Если она умрет — я останусь тем, кто принес ей эту смерть.

***

Зал огромен, свет падает так резко, что каждая деталь кажется вырезанной из камня. Люди — сплошное море,