Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Шипа. Хранитель Владимирской больницы.

Последний раз я видел её… когда? Месяц назад? Полтора?

Тогда я попросил её найти Ворона, она пообещала «подумать об этом» и растворилась в воздухе, оставив после себя запах озона и ощущение, что кошки в любом агрегатном состоянии ведут себя одинаково.

И вот она здесь. На моей кухне. В моих пирожных.

— Ты нашла Ворона? — спросил я, когда голос наконец перестал хрипеть и обрёл достаточную плотность для связной речи. — Нашла?

Шипа перестала вылизывать лапу. Зелёные глаза уставились на меня, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше у неё не видел. Тревога, которую она тут же попыталась замаскировать равнодушным выражением морды, но не успела.

— Нет, — сказала она. — Не нашла.

Короткое слово. Ни тебе комментариев, ни тебе язвительных добавок. И фирменного шипящего сарказма тоже нет. Похоже она и правда искала.

— И не только его, — продолжила Шипа. Хвост обвился вокруг лап, кончик подёргивался. Нервная привычка, которая у живых кошек означает беспокойство, а у призрачных, видимо, то же самое. — У нас была Сходка. Великое собрание Духов. Раз в полгода, в полнолуние, на нейтральной территории. Обычно собираются все, кто может покинуть свою больницу хотя бы ненадолго. И нас всегда приходило достаточно много. Я никогда не считала, двуногий. Но много. И это история, традиция. Нас несколько сотен….

Она замолчала. Хвост дёрнулся резче.

— Знаешь сколько пришло на днях? Пришли пятьдесят, может чуть больше.

Я выпрямился. Пятьдесят из сотен? Как такой возможно?

— Многие не пришли, — Шипа смотрела на меня в упор, и зелёные глаза горели ровным, холодным огнём. — Пустые места, двуногий. Слишком много пустых мест. Кто-то не явился впервые за десятилетия. Кто-то пропал недавно, кто-то давно. Ворона давно никто не видел. Старый крыс из Суздаля не пришёл. Две болонки из Ярославля, два мотылька, привязанные к детской больнице, их не было. Дед Филин из Костромы. Змейка из Рязани. Никого.

— И никто не знает, где они?

— Никто, — подтвердила Шипа, и в её голосе прозвучало нечто непривычное для существа, привыкшего к вечности. Страх. — Те, кто пришёл, тоже напуганы. Каждый чувствует слабость. Каждый ощущает, что связь с больницей истончается, как будто кто-то вытягивает из стен энергию. Как будто нас… собирают. Или уничтожают.

Пауза. Центрифуга плазмафереза гудела в моей памяти, тарасовский скальпель блестел, кровь текла по рукам. Всё это было два часа назад, и теперь, поверх этого слоя, ложился новый: пропадающие духи, пустые места на великом собрании, страх хранителей, которые существовали веками и вдруг обнаружили, что могут исчезнуть.

Шипа оглянулась по сторонам. Повела ушами, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал. Потом посмотрела на меня с выражением, которое я без труда прочитал: она хотела спросить, но боялась ответа.

— Кстати, — произнесла она тоном нарочитой небрежности, — а где твой мелкий и назойливый хомяк? Он тоже не был на Сходке. Я думала, он просто загулял или обиделся на кого-нибудь. Он вечно на кого-нибудь обижался, характер у него, сам знаешь… Но обычно он не пропускает собраний. Обожает болтать перед публикой. Однажды два часа рассказывал историю про какого-то ординатора, который перепутал мазь с зубной пастой, и к концу даже Старый Пень хохотал, а он вообще никогда не смеётся. Так где он?

— Он исчез, — сказал я. — После ментальной атаки Архивариуса. Закрыл меня собой. Собрал всю энергию и ударил в канал, через который Архивариус пытался захватить пациента. Канал схлопнулся. Архивариус отступил. А Фырк…

Я не договорил. Не потому что не мог. Потому что на морде Шипы отразилось нечто такое, отчего слова стали ненужными. Зелёные глаза потускнели, уши прижались к голове, полупрозрачное тело вжалось в тарелку с пирожными, и она вдруг стала маленькой. Не физически маленькой, а внутренне. Как будто из неё выпустили воздух.

— Дурак, — прошептала она. — Бестолковый, безмозглый, самоотверженный дурак. Говорила ему. Сколько раз говорили ему: «Не лезь к людям слишком близко. Не привязывайся. Мы духи, они двуногие. Мы вечные, они нет. Привяжешься, и потеряешь. Или потеряешь себя». Говорила. Не слушал. Он никогда не слушал.

Она вытянула лапу и посмотрела на неё с такой пустотой, какой я не ожидал от призрачной кошки.

За моей спиной стояла Вероника, и я вдруг вспомнил, что она здесь, что она всё это время смотрит на меня, на стол, на тарелку с пирожными, на пустоту над тарелкой, и видит сумасшедшего, который разговаривает с воздухом.

Я обернулся.

Она прижимала руки к груди. Глаза большие, настороженные, с тем выражением медицинского работника, который наблюдает симптомы и составляет дифференциальный диагноз в реальном времени.

— Илья, — произнесла она медленно, осторожно, тем тоном, которым фельдшеры разговаривают с пациентами в остром психозе, — с кем ты говоришь?

— С кошкой, — ответил я. — Из Владимира. Это фамильяр. Дух-хранитель Владимирской городской больницы. Её зовут Шипа. Она сидит на столе. В пирожных.

Вероника перевела взгляд на стол. На пирожные. Никакой кошки она не видела. Для неё стол выглядел так, будто по нему прошёлся сквозняк.

Она подошла ко мне. Положила ладонь на лоб. Проверила температуру. Потом заглянула в глаза, наклонившись, и я понял, что она смотрит на зрачки. Ищет асимметрию. Признак повреждения мозга, инсульта, внутричерепного кровоизлияния.

— Ты перегрелся, — сказала она, и в её голосе смешались нежность и решимость. — Это последствия переутомление после операции. Тебе нужно лечь. Или…

Она замолчала, подбирая слово. Я знал, какое.

— Или галоперидол, — договорил за неё. — Ты собираешься колоть мне нейролептик?

— Илья, пожалуйста, — она взяла меня за руки, и в её голосе задрожала паника. — Ты разговариваешь с пустым столом. И жестикулируешь. Ты называешь имена. Ты только что пережил тяжелейший стресс. Позвони Серебряному, он специалист по ментальным последствиям. Или давай я сама позвоню.

— Она сейчас тебе укол влепит, — заметила Шипа с подоконника, куда успела перебраться, пока я отвлёкся. Кошка вылизывала заднюю лапу с тем сосредоточенным безразличием, которое коты демонстрируют в самые неподходящие моменты. — Докажи ей, что ты не псих. А то свяжет. У неё лицо решительное. Я таких видала в приёмном покое: мягкий голос, ласковые руки, а потом бац, и ты уже в вязках.

— Слезь с подоконника, — буркнул я. — И перестань лизаться. Это негигиенично.

— Я дух, — фыркнула Шипа. — Мне