Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

своих желаний, только чужие приказы. Иногда кажется, что если вбить это слово в меня достаточно глубоко, я перестану быть собой и стану идеальной хладницей — такой, какой хотят видеть все остальные. Может, тогда и голос в голове затихнет.

Ступни саднят после утренней тренировки. Опять стояли целый час на острой гальке у реки — наставница говорила, что так вырабатывается выносливость. Наверно во дворце, по ее логике, нас всерьез будут гонять босиком по битому стеклу и камням. Но никто не спорит с правилами, все терпят, как и положено будущим хладницам.

Иду по людскому рынку, стараясь держаться в тени и не смотреть никому в лицо. Сколько бы нас ни учили держать дистанцию, люди все равно норовят заглянуть в глаза. Волосы я спрятала под капюшон, но взгляд всегда на виду.

Аромат еды щекочет нос, непривычно и приятно. Каждый раз удивляюсь этим запахам: пряная рыба на прилавке, жареные лепешки, сладость меда и хмеля, что-то свежее и горьковатое.

Я отворачиваюсь, проходя мимо площади. Сегодня там особенно шумно. Кого-то как раз вывели к столбу, и толпа уже собралась плотным кольцом вокруг него.

— Он не поклонился! — выкрикивает кто-то с надрывом. — Прошел мимо процессии и даже головы не склонил!

— И еще спорить начал, — добавляет другой голос. — Сказал, что не видел знамени!

Я все-таки бросаю короткий взгляд на площадь и вижу мужчину, привязанного к столбу. Он смотрит по сторонам с такой растерянностью, будто сам не понимает, как оказался здесь.

— Закон один для всех, — произносит стражник, обходя столб и проверяя узлы. — Неуважение к власти — не пустяк.

Толпа одобрительно гудит. Я слышу, как рядом женщина сжимает в ладони камень, и понимаю, что каждый здесь спешит доказать свою преданность раньше других. Первый бросок получается неловким, камень падает у ног мужчины, но второй летит точнее и ударяет его в плечо, так что он вздрагивает.

Я отворачиваюсь окончательно и ускоряю шаг. Не хочу смотреть на это, ненавижу весь этот людской порядок, в котором за забытый поклон можно расплачиваться кровью.

Прохожу мимо трактира с облупленной вывеской, на которой углем нарисован черный кот без половины хвоста, и шаг сам по себе становится медленнее. Я не собираюсь заходить, мне туда нельзя. Просто… тянет. И кажется, что даже сейчас сквозь уличный шум я слышу тихую музыку.

Марек… Стоит вспомнить его имя и внутри все содрогается от воспоминаний. Забавно, что из всего моего детства сильнее всего в памяти остались его ладони, теплые, грубые от работы в мастерской, и звуки виели, которые он вытягивал.

В шесть лет мне дали его как человека, к которому я должна была ходить каждый день. Отец тогда сказал, что я должна учиться забирать эмоции тихо и не мешать. Но Марек никогда не умел быть тихим. Он мог рассмеяться так, что казалось, его маленькая комната на чердаке вот-вот треснет от этого звука. А иногда он просто сидел молча, и тогда я чувствовала его тревогу и старалась убрать ее, как могла.

Помню его серые глаза, в которых всегда жило что-то мягкое, по-человечески теплое. Его волосы, уже с проседью, всегда были взъерошены, словно он только что вышел на ветер, хотя весь день мог просидеть за столом. Щетина придавала лицу суровость, но стоило ему улыбнуться, как она тут же исчезала, и в уголках глаз собирались мелкие морщинки, от которых становилось спокойно.

Каждый вечер после работы в мастерской он садился играть на виели. Иногда наклонялся ко мне, приглашая попробовать. Я брала инструмент, деревянный корпус казался огромным, а струны упрямыми, и не хотели сразу поддаваться моим пальцам.

Марек говорил тихо, откидывая с лица непослушные пряди, что все время лезли ему в глаза. Он повторял, чтобы я не боялась, что пальцы сами найдут нужное место, если слушать звук, а не давить на струны силой. Я старалась. Сначала все выходило скрипучим, пальцы путались, цеплялись за одну и ту же ноту, и мне казалось, что ничего не получится. Но Марек только улыбался, мягко направлял мои руки, показывая, как правильно держать смычок, и постепенно звук становился чище, а движения увереннее.

Так проходили годы, пока однажды меня не забрали в Ордонанс. Перед отъездом Марек протянул мне виель, которую сделал сам. Он вырезал корпус из дерева, покрасил его в белый цвет и натянул серебристые струны. Он сказал, что эриды приносят людям спокойствие, но никто не думает о том, кто даст спокойствие самим эридам. И попросил, чтобы звук этой виели стал для меня умиротворением.

Дверь трактира вдруг распахивается, и наружу вылетает поток звука. Люди громко разговаривают, кто-то смеется, и среди всего этого я слышу знакомые ноты виели. Простая мелодия катится по мостовой, словно касается меня и пробивает до дрожи.

Сегодня седьмой день недели, я вспоминаю об этом только сейчас. Марек всегда играл именно в такой день. Может ли это быть он? Я не знаю. Прошло слишком много времени. С той минуты, как меня забрали в школу, я больше его не видела. Привязанность для эриды — преступление. Любая слабость становится поводом для наказания, а воспоминания только помеха для службы.

Я отвожу взгляд и делаю шаг в сторону, боясь, что кто-то узнает во мне ту девочку, что сидела у ног старого музыканта и слушала виель, затаив дыхание. Поправляю капюшон и иду дальше, стараясь снова стать просто прохожей, которую никто не замечает.

В голове звучат названия трав. Валериана, мелисса, ромашка… шал… как же она называется? Я едва слышно шепчу себе под нос, чтобы не сбиться. Смешно, но с сегодняшнего дня каждая хладница должна разбираться в травах. Новый приказ, новая забота. Теперь нам велели готовить отвары для сна. Для принца, конечно. Сначала клятвы, потом бесконечные хроники, теперь еще и это. Завтра, может, заставят учиться владеть мечом? Хотя нет, нам нельзя носить оружие. Эриде положено служить. Быть спокойной тенью, никогда оружием.

Отвар для сна. Принц плохо спит, значит, я должна принести ему травы. Не лекарь, не знахарь, а я. Все снова упирается в то, что я должна. Глубоко втягиваю воздух и сейчас кажется, что я чувствую собственный гнев, но нет. Откуда-то тянется чужой, холодный, колючий шлейф. Не мой.

В следующую секунду меня накрывает сильная волна, как удар, который невозможно пропустить. Ненависть, ярость и странный азарт, будто кто-то стоит на пороге броска и ждет сигнала. Эмоция цепкая, насыщенная, притягательная, в ней явно прослеживается острый вкус