Фантастика 2026-145 - Ярослав Яловецкий

— Сделай шаг так, чтобы никто не усомнился в твоем праве служить при дворе хладницей. Если оступишься, если дрогнет лицо или, не дай Всевышний, рухнешь на пол, я догоню посла, который только что отправился во дворец, и вычеркну твое имя из списка. Да, Элария Дарр, твое происхождение не даст ни капли снисхождения. Вперед.

Девочки не поднимают глаз, ни одна не смотрит прямо, но я чувствую их внимание на себе. Солнце продолжает бить в глаза, узкая полоска света режет по векам и заставляет моргать чаще обычного. Кровь под воротником уже липнет к коже, и этот жгучий дискомфорт вынуждает держать подбородок выше, чем хотелось бы, чтобы не согнуться.

Хочу ли я попасть во дворец? Нет ни малейшего желания. Мысли об этом вызывают только холод. А вот желание сбежать из зала, из Ордонанса, из-под внимательного взгляда наставницы становится острым.

Делаю первый шаг. Потом второй, третий. Краем глаза отмечаю, как Рейлин следит за каждым моим движением. Ее серебряная указка замирает в воздухе, готовая впиться в любую мою ошибку. Вдыхаю глубоко и медленно, чтобы не сбить ритм и не выдать лицом ни малейшего напряжения.

Перед воображаемым троном считаю нужное расстояние. Опускаюсь на левое колено, правую ногу вытягиваю вперед под выверенным углом. Левая ладонь мягко опускается на колено, правая скрывается за спиной. Взгляд направляю в пол, точнее на камень повинности перед собой, потому что из-за нее я не вижу даже собственных ног. Лицо должно оставаться спокойным, каменным, но внутри слышится только быстрый стук крови и злое, упрямое «терпи».

Стою, сосредоточиваясь на собственном дыхании. Запрещаю себе любое лишнее движение. И в эту секунду сильнее всего хочется одного, чтобы все это наконец закончилось.

***

Комната хладниц в школе Ордонанс простая и безликая: четыре одинаковые кровати, четыре тонких бордовых покрывал, у каждой — тумба и ящик для одежды. У стены тянется высокий шкаф, рядом лежат коробки для обуви. Все ровное, аккуратное, но без тепла.

Единственное, что радует взгляд в этой комнате, — большое окно. Оно выходит прямо на внутренний сад, где посреди ухоженной зелени сверкает огромный мраморный фонтан. Вода струится по белому камню и разбивается о чашу, наполняя пространство мягким, ровным шумом. Этот звук тянется через приоткрытую створку, стирая лишние мысли, и успокаивая лучше любых наставлений.

У каждой из нас есть свой маленький ритуал, своя тихая привычка, за которую держишься, чтобы не раствориться в одинаковых днях.

Кора всегда сидит с книгой в руках. Далия по вечерам рассматривает один и тот же мятый, изрядно потертый лист бумаги. Никому не показывает, что на нем изображено. Держит его так аккуратно, как если бы этот лист был самой важной частью ее жизни. Мирель каждый вечер с особой щепетильностью вычесывает волосы. Стоит перед зеркалом, тщательно собирая локоны в слабую косу и только тогда позволяет себе лечь в кровать. Виена до изнеможения проверяет рубашки и платья. Водит ладонями по ткани, ищет складки и пятна, что-то разглаживает, переспрашивает саму себя, все ли чисто. Не успокаивается, пока каждый шов не будет безупречным.

А я… Я каждый вечер выдвигаю ящик, чтобы проверить на месте ли виель. Она спрятана под сложенной одеждой, как единственная часть жизни, которая не принадлежит Ордонансу. Только я и этот белый, как иней, корпус. Иногда касаюсь его кончиками пальцев, словно прикасаюсь к чему-то, что мне не положено иметь.

Сейчас в комнате тихо, девочки ушли на «ужин». Люди называют так вечерний прием пищи, а для нас — Аль-риен. Пища не нужна эридам, нас поддерживает имфирион — энергия человеческих эмоций. В школу приходят добровольцы, каждый раз разные. В ком-то чувствуется тревога, в ком-то тоска, иногда появляется раздражение или скрытая злость. Попадаются и те, кто действительно хочет ощутить этот особый хлад, ровное спокойствие, которое дает прикосновение эриды. Есть и любопытные, которым просто хочется понять, правда ли мы забираем горе и страх.

Подхожу к узкому зеркалу в конце комнаты и пытаюсь разглядеть, насколько сильно порвалась кожа. Осторожно отгибаю ворот платья, и взгляд сразу цепляется за свежую полоску крови. Кожа вокруг шеи припухла и ноет, напоминая о каждом шаге, который пришлось сделать сегодня.

Я вытираю пальцем пятна на шее, и уже хочу отойти от зеркала, когда в отражении мелькает тень. Сначала кажется, что просто устала и глаза играют со мной, день был слишком длинным. Но тень снова движется, и в окне проступает знакомый силуэт. Широкие плечи, небрежная светлая челка, черная форма усмирителя.

— Сарен, мы же договаривались встретиться после отбоя, в саду, — слова сами вырываются до того, как он успевает поставить ногу на подоконник.

Сарен улыбается, свешиваясь с подоконника задевая щекой листья плюща, что растет на внешней стене здания.

— Позже не смог бы прийти, через час уже выдвигаюсь. На границе в Арвалисе опять что-то вспыхнуло. Говорят, бунт небольшой, но людей много, обозленные, и солдаты к ним примкнули. Наших вызывают на подавление, срочно. Но ты не переживай, твоя просьба останется у меня, я обещал, — говорит он спокойно, почти мягко, хотя в голосе слышится скрытая спешка.

Я наконец оборачиваюсь, опуская руки. Сарен стоит у окна, как чужой штрих на ровном, безмятежном листе, его темное облачение сразу бросается в глаза. В отличие от утонченного и лишенного грубости хартана хладницы, у усмирителей форма имеет тяжелые, металлические накладки на плечах и груди, а запястья закрываются кожаными наручами. Достаточно одного взгляда, чтобы понять, что его работа не о покое, а о силе.

Сарен старше меня на два года, и это видно сразу. В том, как уверенно он стоит, как спокойно смотрит, без суеты, с легкой иронией, но всегда внимательно. Мы познакомились на совместных уроках усмирения: часть практики проходила парами, мальчик и девочка, чтобы учились чувствовать эмоции друг друга, учились работать в связке. Меня выбрали к нему, потому что оба тогда считались «проблемными» — я слишком часто попадала под надзор, он слишком часто спорил с наставниками.

Теперь Сарен уже давно служит усмирителем, а я только заканчиваю обучение. Он привык к приказам, к городским стычкам, к постоянному риску, поэтому так легко согласился помочь мне.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он и взгляд сразу падает на расстегнутый ворот моего платья. — За что на этот раз, Элария? Признавайся.

— Ты что, не слышал? —